Через пятнадцать минут они добрались до захудалого, безлюдного предместья, не обозначенного ничем, кроме светового указателя заправки «Статойл». Справа от дороги были высажены высокие ели. Позади них Грейс разглядела заросший сад, где валялись перевернутые тележки из магазинов, и большой квадратный дом с облупленной фиолетовой штукатуркой.
Подъехав к крыльцу, Гжегож остановил машину. Дождь уже закончился, но вода журчала по водостоку. Втроем они поднялись по ступенькам к главному входу, и не успела Кася постучать, как дверь открыла полная круглолицая женщина в платке и тесном клетчатом переднике. Ее глаза были похожи на две изюминки в невыпеченном тесте.
— А, панна Богуцка, — проговорила она, будто не очень довольная ее приездом.
— Надеюсь, вы не против, Вероника. Я привела фотографа.
Женщина с подозрением посмотрела на Грейс.
— Меня-то она не будет снимать? То, что происходит здесь, — не моя вина. Я делаю все, что могу, но у меня нет нянек и сами знаете, как мало денег мне дают.
— Вероника… Я просто хочу, чтобы она пофотографировала детей.
Вероника неодобрительно хмыкнула, но отступила, позволив им войти. Грейс заметила, что ее обувь была сильно изношена. Прихожая слабо освещалась люстрой, на которой работало лишь две лампочки из шести. В доме было очень холодно. Но больше всего Грейс поразил запах. Вареная репа, сырость, пропитанные мочой матрацы и что-то еще — сладковатое, тошнотворное зловоние, словно от гнилого мяса.
— Тенистый приют впервые открыли после войны, — пояснила Кася. — Тогда многие дети осиротели, и заботиться о них стало некому. Сейчас здесь живут дети с разными болезнями — от муковисцедоза и ДЦП до синдрома Дауна. Как это называется? Свалка мусора, дети, которые никому не нужны.
— Их кто-нибудь лечит? — спросила Грейс.
Гжегож с горечью усмехнулся.
— Лечит? Вы имеете в виду терапию? Никто не хочет их даже мыть, переодевать и кормить. Никто с ними даже не разговаривает. Этих детей просто забыли. Им живется хуже, чем сиротам. Им даже хуже, чем мертвым.
Пока они говорили, из одной из боковых комнат возникла девочка лет семи, безмолвная, как воспоминание. Она осторожно подошла и, остановившись всего в метре от них, прислушалась. Ужасно худая, с прямыми каштановыми волосами и огромными карими глазами. На ней был черный спортивный костюм на пару размеров больше и испачканные красные тапки, ставшие почти серыми.
В руках она сжимала куклу. У той была фарфоровая голова, безумная копна белых волос и — странное, но красивое лицо. Обычно взгляд кукол кажется пустым и бессмысленным, но эта смотрела ясно и проницательно, будто была живой, но слишком рассудительной, чтобы позволить кому-нибудь об этом догадаться.
— Как тебя зовут, милая? — спросила Грейс у девочки.
При этом она сняла свою «Фуджи» с плеча и убрала крышку с объектива. Она мгновенно поняла, почему Кася хотела, чтобы она поснимала здесь. Детское страдание нельзя было показать нагляднее. Все оно было здесь — в глазах этой девочки. Одиночество, нескончаемый голод, недоумение от того, что ее никто не любил.
Вероника попыталась положить руку девочке на плечи, но та отпрянула от нее.
— Это Габриэла. Скажи людям «dobry wieczór», Габриэла.
Грейс села на корточки перед девочкой и протянула ей руку.
— Добрый вечер, Габриэла. Как у тебя дела?
Габриэла опустила голову, но не сводила с Грейс взгляда своих огромных темных глаз.
Грейс взяла за руку куклу и пожала ее.
— Dobry wieczór, куколка! А как тебя зовут?
Кася спросила то же самое по-польски. Какое-то мгновение Габриэла колебалась, но затем прошептала:
— Анка.
— Анка? Красивое имя. Как думаешь, Анка не будет против, если я ее сфотографирую?
И опять продолжительное сомнение. Затем Габриэла что-то шепнула, и Кася перевела:
— Анка не любит фотографироваться.
— О, неужели? А я думала, все красивые девочки любят фотографироваться.
Габриэла оглянулась вокруг, словно боясь, будто кто-то мог подслушать, что она шепчет.
— Мне дала ее бабушка перед тем, как умерла. Бабушка сказала, я должна держать ее при себе днем и ночью — особенно ночью. И что я не должна позволять другим брать ее, и фотографировать тоже.
Грейс встала и нежно коснулась рукой головы Габриэлы.
— Хорошо, пусть будет по-твоему. Я просто думала, Анке понравилось бы стать известной.
Кася сказала:
— Пойдемте посмотрим на остальных детей. Они дадут вам сделать кучу фотографий, обещаю.
Грейс помахала на прощание Габриэле и Анке, а Габриэла в ответ помахала рукой Анки.
— Какая чудна́я девочка, — заметила Грейс, когда они шли за Вероникой и Гжегожем по длинному, слабо освещенному коридору.
— У нее бывают бредовые идеи, — объяснила ей Кася. — Последний доктор, который ее осматривал, выявил у нее шизофрению.
— А что за идеи?
— Она верит, что она вообще не отсюда. Что живет где-то в деревне с родителями и маленькими сестрами. Говорит, ее отец выращивает репу и держит свиней. Бо́льшую часть времени она сидит у себя в комнате, разговаривая с сестрами, которых у нее нет и никогда не было — насколько нам известно.
— А Анка?
