Но однажды вечером, на второй неделе апреля, ей позвонил Фрэнк Уэллс, фоторедактор журнала «Ойстер». Он хотел, чтобы она отправилась в северный Вьетнам и сделала там фотографии.
— Только не привози с собой полный самолет вьетнамских сирот, ладно? Потому что «Ойстер» не станет оплачивать им билеты.
— Не переживай, Фрэнк. Кажется, мне уже хватило быть Матерью Терезой на всю жизнь.
Она налила себе бокал шардоне и включила Дэвида Леттермана. Вообще, она редко смотрела телевизор, но Джек уехал на три дня в Сан-Диего, а без него дом всегда казался слишком тихим, особенно когда Дэйзи уже спала.
Она лежала на диване, листая «Гуд Хаускипинг» и краем уха слушая телевизор, когда услышала крик Дэйзи. Это был странный крик, больше похожий на стон. Грейс показалось, что Дэйзи испугалась настолько, что не могла даже четко изъясняться.
— Дэйзи! Дэйзи, что такое?
Она отбросила журнал в сторону и взбежала по лестнице к комнате Дэйзи — ее дверь была первой слева. Дэйзи закричала еще раз — но уже резко и пронзительно.
Грейс распахнула дверь детской. Внутри оказалось темно, но она мгновенно почувствовала, что там что-то было — что-то большое, черное, пахнущее дымом. Это что-то двигалось и хрустело, как ломающиеся ветки.
— Мамочка! Мамочка! Что это? Что это? Мамочка, что это?
— Сюда, Дэйзи! Сюда, скорее!
Грейс протянула к ней руки, и Дэйзи, выбравшись из кроватки, почти бросилась в ее объятия. Грейс вышла из детской и усадила Дэйзи на лестницу. Затем дотянулась до выключателя в комнате и зажгла свет. Дэйзи всхлипывала и все еще задыхалась от испуга.
Она с трудом верила открывшемуся зрелищу. В дальнем углу комнаты стояла фигура женщины в черной пыльной мешковине и ростом до самого потолка. Ее волосы были собраны наверху то ли какой-то грязью, то ли воском, из-за чего казались похожими на связку веток — это они хрустели, когда скребли по потолку.
Лицо ее было длинным и худым, будто растянутым вдоль, а кожа — желтушной. Глаза — огромными и воспаленными, с желтоватыми зрачками. Рот изгибался вниз, открывая нестройный ряд остроконечных зубов.
Ее руки были невероятно длинными и едва не доставали от одной стены в комнате до другой. Она держала их высоко, широко раздвинув пальцы с когтями.
— Jestem głodny, — прохрипела она.
— Кто вы? — спросила Грейс, но ее слова, казалось, вылетали как битые осколки фарфора. — Как вы сюда попали? Убирайтесь!
— Jestem głodny, — повторила женщина, на этот раз с бо́льшим нетерпением, и похотливо поманила к себе Дэйзи, высунув кончик языка — остроконечного и скользко-серого, как у змеи. Ее длинный подбородок покрывала черная щетина.
Затем Грейс посмотрела вниз и увидела, откуда здесь появилась эта женщина. На полу лежала Анка, кукла Габриэлы, наполовину укрытая пледом, свисавшим с края кроватки Дэйзи. Глаза у Анки были закрыты, как всегда, когда она лежала на спине. Но рот был широко раскрыт, и из него исходил густой черный дым.
Дым поднимался по комнате и переплетался в форму женщины в черной мешковине. Как джин из лампы, подумала Грейс.
Она снова подняла взгляд. Она была так напугана, что у нее по коже бегали мурашки. Женщина нависала над ними, не опуская когтей и сверкая глазами. Теперь Грейс поняла, кем она была — и чем она была, или, по крайней мере, думала, что поняла. Все кошмары, которые Анка засасывала, чтобы защитить Габриэлу, вылились из нее наружу, черные и ядовитые, как керосин.
Это была Баба-яга, польская лесная ведьма, ненасытная пожирательница невинных детей.
— Jestem głodny, — проскрипела она в третий раз. — Я голодна, понимаешь меня? Я хочу есть.
— Мамочка! — крикнула Дэйзи, но Грейс подтолкнула ее к лестнице и сказала:
— Беги, милая! Беги! Выбирайся из дома, как можно быстрее!
— Нет! — завопила Баба-яга, нависая над ними. — Она моя! Я высосу все ее кости!
Но Дэйзи, плача, сбежала по лестнице, и Грейс осталась на месте. Ее голос дрожал, но она сумела проговорить:
— У меня есть много еды для тебя, Баба-яга. У меня столько еды, что тебе на целый год хватит.
Язык Бабы-яги снова высунулся, и она облизала свои острые зубы.
— Я тебе верю. Ты просто не хочешь, чтобы я съела твою девочку. Но я съем ее, обещаю, и тебя тоже. Я сжую твои кишки, как макароны.
Она бросилась к Грейс и ухватила когтями рукав ее свитера. Грейс попыталась высвободиться, но Баба-яга приблизилась к ней вплотную. Грейс отвернулась в сторону, но все равно чувствовала, как ей в щеку кололи волосы, росшие на подбородке Бабы-яги, и ощущала зловонный запах ее дыхания. От нее пахло, как в Тенистом приюте, — пареной репой, грязными гигиеническими средствами и гнилой курицей. Это был запах детского отчаяния.
— Идем со мной, — сказала она. — Идем. Идем со мной. Я дам тебе еды.
Баба-яга закрыла глаза. Веки у нее закрывались не как у людей, а снизу вверх. Затем они открылись вновь, и с ресниц у нее свисало несколько нитей из какого-то липкого вещества.
— Прекрасно, — согласилась она. — Но не пытайся меня обмануть. Черепа тех, кто попытался, стоят вокруг моей избы.
