Салливан, Гиллвени, Финч и Робинсон распоряжались дневными часами. «Букашки и цветочки, камушки и косточки» – так называл это время повар Дигби. Ночь принадлежала Кеку, Такману и Берку, топографам и навигаторам, с их секстантами и звездными картами в лучах фонарей. Гилфорд любил расспрашивать Кека о точном местонахождении экспедиции, потому что ответы неизменно были романтично-замысловатыми. Например: «Мы входим в Кельнскую бухту, мистер Лоу, и в скором времени увидели бы Дюссельдорф, если бы мир не перевернулся вверх тормашками».
Гилфорд отдавал себе отчет в том, что неспешный речной круиз с полным снеди камбузом, долгие прогулки с камерой и гербарным прессом по галечным пляжам, где нет ни назойливых насекомых, ни диких зверей, звездные ночи, подобные которым он видел разве что в Монтане, – все это не может продолжаться бесконечно. Чем выше «Вестон» поднимался по течению Рейна, тем круче становились стены ущелья и эффектнее пейзаж, так что несложно было вообразить здесь Старую Европу с ее сгинувшими замками («Эбербах, – нараспев принимался перечислять Кек, – Марксбург, Сунек, Кайзерпфальц…») и многочисленным тевтонским воинством в остроконечных шлемах с плюмажем.
Но это была не Старая Европа, и свидетельства тому попадались на каждом шагу: иглоперки, шныряющие на мелководье, резкий коричный дух полынных сосен (которые на самом деле были не полынью и не соснами, а высокими деревьями, и на них спиральными рядами росли ветки), ночные крики существ, пока даже не имевших названия. Люди уже селились здесь – время от времени Гилфорд видел проплывающие мимо плоты, следы бурлаков на берегах, охотничьи хижины, древесный дым, рыбные запруды, – но это началось совсем недавно.
