— Ты, похоже, разговаривал со своей матерью даже тогда, когда она облекала твою задницу в твой первый подгузник. А может, и в материнской утробе ты уже вёл с нею свои диспуты о Божественном и Непостижимом.
— Он угостил тебя моим зефиром? — спросил доктор, проигнорировав грубые нападки на собственную мать, не сочтя достойным отвечать на столь очевидную ревность, не по существу. Он перешёл на язык Паралеи. — Утром я испытал необыкновенное вдохновение именно потому, что знал, что ты будешь сегодня нашим гостем. Зефир удался как никогда.
— Он её угостил, — ответил за Нэю Рудольф. — Только она мой личный гость, а уж никак не «наш».
— Оставляю без комментариев его несносный индивидуализм, — продолжал смеяться доктор, по-прежнему обращаясь только к Нэе. — Арсений просто умолял меня отдать ему часть зефира, что я отложил для тебя. Он редко нас посещает, и ему не всегда достаются наши привычные сладости. А он сладкоежка, хотя и стесняется того. Я сказал, что сегодня нашего ГОРа посетит гостья, а она тоже любит мой зефир. Арсений ответил: «Разве она и не ваша тут любимая гостья? Жалко, что я спешу и не смогу на неё полюбоваться. У меня настроение повышается на пару дней вперёд, если я её вижу даже мельком». Он тебя не ревнует?
— К кому бы? Уж не к этому ли чокнутому коллекционеру ископаемых костей? — отозвался Рудольф. — Да и какая женщина могла бы составить ему компанию в их поиске, а также разделить его восторг по их поводу.
— Такая женщина есть, — ответил доктор, наконец, взглянув на Рудольфа. — Она всегда поймёт восторг коллекционера, поскольку и сама коллекционер. — У Франка было до того отличное настроение, что он подарил улыбку и ему.
— А кто она? — не удержалась от любопытства Нэя.
— Зачем тебе знать? — одёрнул Нэю Рудольф. — Арсений не тот персонаж, что возбуждает любопытство хоть кого. Он всегда стоит одной ногой здесь, а другой топчет землю собственных вымыслов. Чудак-человек. Даже не представляю, кто его сюда запулил? Ему место, как и моей матери, где-то в замшелой древней крепости в каком-нибудь туристическом заповеднике. Но на Земле. Поскольку он тут всего лишь обременение для меня лично.
Франк ничего ему не ответил и опять обратился к Нэе, — Видишь, он ревнует.
— Да к кому! — нешуточно уже раздражался Рудольф. — Она и лица-то его толком не разглядела ни разу. Он вечно смотрит себе под ноги. Какая ещё женщина может у него быть? Если он никому не смотрит в глаза, ни с кем не общается.
— Не смотрит и не общается только с тобой. Не знаю уж, чего вы с ним не поделили. Арсений — милый и добродушный человек, и все его у нас любят.
— Все? А меня вы исключаете из понятия «все»?
— Конечно. Вы же ГОР — человек тут исключительный, уж никак не все, — продолжал шутить доктор. Рудольф потянул Нэю от него в сторону озера. Она обернулась к Франку и показала ему розоватый шарик зефира, вынутый из сумочки. Поцеловала лакомство и засмеялась.
— Наслаждайся его неповторимым земным вкусом, — сказал Франк радостно. — Хотя яблони давно уже стали здешними обитателями, как и мы сами.
— Вот прилипала! — досадовал Рудольф. — Он как будто имеет встроенный навигатор в себе и вечно лезет мне навстречу, когда я с тобой. Обычно же он купается рано утром, а тут вылез!
Нэя, радостно смеясь, потёрлась головой о плечо Рудольфа. Франк уже успел отдалиться.
— Я действительно никогда не видела этого Арсения, чтобы близко, — сказала она. — Он какой?
— Да никакой! — ответил он и ловко откусил половину зефира из её руки. — Уж точно невкусный для женщины, у которой есть вкус.
Когда она плавала, как и обычно, не удаляясь от берега, Рудольф наблюдал за нею, не желая лезть в воду. Он пошёл сюда ради неё, а сам отчего-то купаться не захотел. — Ты похожа, если смотреть сверху, на атласно белоснежного лягушонка! — смеялся он, — так забавно гребёшь своими очаровательными лапками и пучишь свои глазки, до жути боясь собственной прыти.
Нэя вылезла к нему, — Ты только и делаешь, что подыскиваешь мне обидные прозвища. — Она легла на его рубашку, лицом к небу, закрыла глаза и тяжело дышала. Плавание давалось ей с трудом. Она действительно до жути боялась глубины. — Руд, давай не будем любить друг друга здесь. Я хочу присвоить тебя там, где стены будут защищать нас, и это позволит мне раскрепоститься в полной мере…
— Как захочешь… — он изучал её настолько голодными глазами, что она улавливала его желание даже через закрытые ресницы, скорее даже кожей. Ей было хорошо и тепло от его любования.
— Можешь тоже меня обозвать, — сказал он. — Я же никогда не препятствую тебе ни в чём. Давай, я не обижусь, — он лёг рядом, едва прикасаясь к ней, как будто боялся, что она растает от его касаний.
— Хорошо. Ты прекрасный истукан, сделанный из чужого звёздного вещества, — сказала она.
— Не то, — сказал он, — не тянет на дразнилку нисколько. Мой инопланетный лягушонок во всём бездарен, кроме своего любовного искусства.
