Но ей, действительно, не хотелось сегодня такого вот погружения в «райское блаженство». Ей совершенно не желалось секса, и в последнее время это стало происходить всё чаще. Утром она отказалась от этого не только из-за возникшей размолвки. Он не желал идти в Храм Надмирного Света, тогда как зачатый ребёнок с каждым днём всё более и более будет проявлять своё возникшее существование, — пока что тайное от окружающих, — теми изменениями в её фигуре, которые уже не спрячешь, как ни старайся.
— Неужели, тебе так сложно было уступить такой мелочи, даже если моя рубашка тебе не понравилась? А всем твоим ребятам и доктору эти рубашки очень нравятся.
— Ты нужна мне для услаждения, для отдыха, для тишины вдвоём, а не ради тех битв, когда ты пытаешься подавить меня.
— Почему ты такой упрямый? — она подумала, что его упрямство напоминает ту самую стену вокруг города, но в которой нет пропускных пунктов. Или она их не обнаружила пока. — Даже в моём подарке ты усмотрел какое-то посягательство на себя. Ты сам же восхищаешься моим умением создавать красивые одеяния, и сам же моим искусством пренебрегаешь.
— Я не буду ходить как цветастый тролль! Ясно? И твоя эта ангельская хламида, что на тебе, мне не нравится. Она очерчивает все твои одуряющие соблазны настолько… ты будто голая. Ты же вся просвечиваешь!
— Почему одуряющие? Кого они одуряют?
— Женщины вообще одуряют собою всякого. Такова их природная функция, заманить и вытянуть живой ресурс из самца для сотворения потомства. Но уж по ходу дела она и открывает приятность сексуального действа для себя лично, как и открывшуюся возможность поработить того, кто к ней и притянулся.
— Да ты ничем не отличаешься в таком своём поведении от троллей!
— Признаю, — проворковал вдруг он, притягивая её к себе. Он не желал её немилости. — Оставайся в этом потрясающем платьице. Идём купаться. Я всего лишь ревную тебя ко всем, дурочка. Могла бы и понять.
Она вздохнула. Она не хотела ссориться. Она хотела искупаться в лазурном озере. Она хотела его обожания. Хотела не «приятности сексуального действа», а любви.
Доктор Франк встретился им на тропе, ведущей к озеру. Он остановился, сияя своей неотменяемой улыбкой, всегда припасённой для Нэи, — на Рудольфа она не распространялась.
— О, моя облачная волшебница! — произнёс Франк с нескрываемым восторгом. — Ты выглядишь, как повелительница таинственных духов белоснежных вершин Хрустального плато. Ты вся светишься, дитя моё!
— Да сам светишься, как лампочка, даже издали, — обратился к нему Рудольф на земном языке.
— При всём своём внешнем совершенстве, каким ты и радуешь женщин, ты весьма пессимистичный тип. Оптимизм же не только продляет молодость, но и укрепляет мужскую потенцию, чтобы ты знал.
— Твоего сияющего оптимизма хватает с избытком на весь подземный город.
— Мрачен взором и чёрен своим одеянием. Постыдился бы ворчать, владыка подземный, идя под руку с прекрасной и светлоликой женщиной — лебедью.
— Прикрути свой словесный фонтан, постник и молчальник, а то обрызгал с ног до головы своим жизнелюбием. Следи за тем, чтобы твои трусы не сползли с тебя с тою же очевидностью, как сползает с тебя твоя схима.
Но доктор не придал его словам никакого значения, из чего Нэя сделала вывод, что Рудольф ответно его поприветствовал, и они обменялись дружескими речами. Мокрые седые волосы Франка, действительно, нимбом сияли в лучах светила. Издали его можно было принять за молодого человека, — так легка походка, а сам он строен. На нем переливалась на ярком свету затейливым узором трольская рубашка. Но где он её приобрёл, Нэя не знала. Не у неё. Это было изделие столичных модельеров. После того случая, как она сшила ему пару рубашек, как Франк и попросил, доктор вдруг зафасонился, и рубашки менял едва ли не каждодневно, — одна другой краше. «Не старик, а цветочный атлас», — острил Рудольф.
— Давно уж оскоромился, — ответил доктор Рудольфу с непобедимой улыбкой, продолжая общение на том же чужедальном языке. — Да и с чего ты решил, что я принял схиму? Я не православный. Да и целибата не принимал, ибо я вне религиозных конфессий принципиально, так что и греха на мне нет.
— Рад за тебя, безбожник, — буркнул Рудольф, оставаясь неприязненным, пытаясь заслонить Нэю собою от откровенного взгляда жизнерадостного «постника-молчальника». — В таком случае стоило бы проявить принципиальность и не поминать имя Бога всуе. В чём ты замечен. Твоими рассуждениями о Высшем Божьем Провидении наполнены все твои лекции, какими ты потчуешь моих ребят.
— Кто же при здравом уме может отрицать наличие Высшего Проектировщика окружающего нас Мироздания? — вопросил доктор с тою же ликующей улыбкой. — Как ни беспощаден и ни дисгармоничен порой окружающий нас мирок, он всё равно лишь частичка того Единого, что не устаёт поражать грандиозностью и непостижимой, превосходящей наше понимание, очевидной Высшей Разумностью.
