— Я же говорю, он искатель. Искатель конфликтов, хотя, вроде, добряк и всем друг. Искатель крылатых иллюзий в горах, где, то ногу сломает, то голову ушибёт, то отравится чем-то едва не до смерти, попав в какую-нибудь ядовитую расщелину. Вот так однажды он и прибыл из горных странствий, полностью вышибленный из состояния физической и психической нормы. Всё талдычил, что какой-то старец в багровом плаще сбил! Дистанционно! Каким-то кристаллом наш звездолёт «Финист»! Так уж на него подействовала та трагедия, что пришлось доктору Франку — нашему специалисту по человеческим душам душу Арсения от вывиха выправлять. Да и всем нашим врачам, благодаря ему, постоянная практика, а то точно, квалификацию бы давно потеряли. Вот он тебя и вплёл в свой давно прошлый бред, поскольку ты сильно его впечатлила. В чём я не сомневаюсь нисколько. Как он помнит о какой-то встрече у какой-то лавки старьёвщика, где ты зачем-то была. Может, и проходила мимо, а уж искатель грёз и приключений сразу тебя пристроил в свою коллекцию артефактов. Он же не артефакты коллекционирует, а собственные миражи!
— А какую девушку он ищет?
— Он ищет ту, кого сам же и предал, ищет сына, которого у него нет.
— Наверное, так произошло из-за какого-то несчастливого стечения не лучших обстоятельств, от нелепого недоразумения, раз он страдает, — Нэе внезапно стало жалко Арсения, — Он, действительно, очень добрый. Я это почувствовала. Наверное, такое может произойти и с не самым плохим человеком…
— С плохим может. С лучшим нет. Со мною точно такого не произойдёт! — ответил он.
— Разве ты лучший из всех возможных вариантов человека? — спросила она.
— Разве для тебя не так? — ответил он.
— А я для тебя? — спросила она.
— А мне никто и не предоставил тут широкого выбора этих самых вариантов. Взял, что было в доступе, — ответил он.
— Ну, спасибо за откровенность. Значит, не лучшая? — спросила она.
— А я ни с кем тебя и не сравниваю. Я просто живу и радуюсь, если есть чему. Рефлексия это по части Арсения, — ответил он и обнял её, — Ты же мне не веришь? Ты же отлично знаешь, что ты моя отрада, моя драгоценная находка, немыслимая ценность, обесценившая всю мою прежнюю коллекцию, собранную за всю мою прежнюю жизнь…
— Ты больше не коллекционер?
— Коллекции собирают от пустоты и неудовлетворённости, а я заполнен тобой от самого низа до самого доступного мне верха…
Она повисла на нём, уже зная, что не оставит его до следующего уже дня, да он и сам не отпустит. И даже в своём самозабвенном счастье, она помнила о Лате, о просроченном заказе, — наряд привереды так и не был доведён до завершения, — и опасалась, что та непременно подерётся с Элей и на пару они разгромят её «Мечту».
В это же утро Антон видел сон. Приснилась та рыбка из прежних сновидений. Она также плавала, мерцая и серебрясь, и ласкалась как девушка, а не как рыбка. Он понимал, что это Икринка, её игра, ждал, когда она вынырнет и превратится в девушку окончательно. Но блеснуло тонким и рассекающим пространство лучом, нечто вроде лески, и никого уже не было, никакой русалки. «Я как маленький», — сказал он сам себе, — «вижу сны и страдаю, если они плохие». Она спала рядом, и никто не ловил её ни на какую подлую блесну. Он погладил её кожу. Не мираж и не русалка в чешуе, пусть и серебряной, а живая и любимая. Подлинная.
Пробегая по давно заброшенной дорожке, увидел на бревне в заповедном углу Нэю. Она любила там прятаться от всех. Она изменилась, в том смысле, что уже не наряжалась как прежде. Одежда была милой, но и простой. Вероятно, она устала от своих затей, да и не было в том прежней надобности.
— Как мне все надоели! — пожаловалась она Антону. — Тут одна персона из Администрации города, считающая себя очень значимой, сказала, что зря я возгордилась. Что я лишь обслуга. И это во всех смыслах. Ты понимаешь? Как мне хотелось разрезать ножницами то платье, которое она примеряла. Я украшаю это бревно, делая из него женщину, и что в ответ? Представь, какой визг она бы подняла? Но меня не так воспитывали, как тех, кто меня вечно окружает. Я не даю себе распускаться, не отпускаю на свободу свои гневные импульсы. И я не сорвалась. Рудольф смеётся, говорит: не шей, ничего не делай. Пусть злятся. Но он скрыт в своём «Лабиринте», а я тут живу. В сущности, я тут одна. Я так боялась этого, но это произошло со мной.
— Что произошло? — не понял Антон.
— Я стала падшей. Он же не хочет идти в Храм Надмирного Света. А какое платье я мечтала себе сотворить, Антон! И если сказать правду до конца, я его и создала. Я расшила его цветами и бабочками.
— Бабочками, — повторил он.
— Да. Крылья перламутровые, узор из камней, а платье как было у мамы, небесно-зелёное, — и она вздохнула.
— Ты всегда была выше предрассудков. Не обращай внимания. Ты всё равно тут неприкосновенна.
