Нельзя сказать, что кристалл пришёл в запустение, всё также благоухали цветники, всё также сверкали отражением лесопарка его стены, но стало тише и не так суетно. Не щебетала Нэя, не мелькали для случайного прохожего её немыслимые наряды, как оперение птиц джунглей сквозь переливчатую листву и блестящие гладкие стволы деревьев. Вся её звонкая и радостная энергетика перетекла в хрустальную пирамиду Рудольфа, наполняя временами и подземный город, и ничего не оставалось на сиреневый кристалл, где она спала иногда, да вяло перемещалась по его прохладным и тихим давно помещениям. Заказы принимала Эля, шили швеи по уже заготовленным шаблонам, Нэя же исключила себя из надоевшей суеты. Даже небесные платья перестали поступать в салоны для невест в столицу, Нэя и к ним утратила интерес, как и к ритуалу в Храме Надмирного Света. Любовная связь не таилась уже ни от кого. Она не стеснялась тех, кто работал в «ЗОНТе», где к её частым посещениям все и привыкли. Особенно почётным и необходимым людям, кого Рудольф принимал у себя, она готовила напитки и закуски в маленькой спрятанной кухне, являясь кем-то вроде секретаря, но мало чем обременённого. Вернее, ничем, кроме приготовления искусных закусок, рецепты которых ей передала бабушка. Это напоминало ей былую жизнь с Тон-Атом. Те времена, когда его гости любовались ею, хвалили её изыски, а она, отстранённо-чистая и недоступная никому, являлась центром притяжения, внимания и восхищения. Рудольфа это и раздражало, но он шёл на подобные уступки ради её развлечения. Было лишь одно условие, не превращать себя в витрину собственного творчества и не вступать ни с кем в разговоры. Да она и без того уже никого не потрясала и не шокировала своими текстильными фантазиями, когда являлась скорее не женщиной, а выставочным образцом. Теперь она ценила лишь свои несомненные достоинства, не то, что раньше. Весь талант ушёл в русло любви, старое русло для проявления её творчества почти пересохло. Она приходила к Рудольфу, когда хотела и давно делала тут всё, что хотела и не считалась ни с кем, усвоив манеру самого Рудольфа, словно стала его неотделимой уже частью. Она тоже умела мстить за своё былое унижение и за то, что они не считали её себе ровней, а их жёны изводили её придирками, будто она была виновата в их телесных несовершенствах. Наоборот, она умела скрывать всякое женское несовершенство и украшала многих не по их достоинству. А теперь они ей надоели!
Она жила как человек без прошлого, только настоящим моментом. Она забыла начисто о своих переживаниях, про неустройство жизни в столице, толкотню дешёвых рынков, сумрачный период зависимости и труда в подвальном цеху у бездарной грубой выскочки, убожество низших кварталов, где пришлось обретаться из-за своей непрактичности и доверчивости к мошенникам. Забыла даже Реги-Мона. А сейчас у озера вдруг вспомнила о нём, словно вода смыла пыль забвения, нанесённую за два года, прошедших так насыщенно и много изменивших как внутри неё, так и всё вокруг.
Искупавшись, она валялась на светло-бирюзовом песке и решала, что непременно навестит в ближайшее время прежних друзей. Они в отличие от многих ничем не попользовались и ни разу не напомнили о себе в её новой процветающей жизни. Только один раз она и встретилась с милой Ифисой в «Доме сладкоежек», да и то случайно.
Здесь, в горах, уже скатившаяся со своего зенита Ихэ — Ола не жгла, а только грела её кожу. Нэя рассматривала себя с нежностью. Никогда раньше она не любила себя настолько осознанно. Она изобретала ему новые ласки, чтобы радовать, когда он вернётся. Решив повторить купание, она вошла во второй раз в прозрачную лазурь озера, любуясь собой, своей несомненной телесной красотой. Её розовато-золотистые кукольные волосы отразились в зеркале вод, как и лиловые соцветия прибрежных высоких кустарников. Вода совсем мало прогрелась. Чуть отдалившись от мелководья, Нэя завизжала, но больше от удовольствия, чем от холода, забила ладонями по поверхности, играя с озером как с живым существом. Она благодарила Надмирный Свет за счастье, подаренное ей. Протянула руки вверх в зеленовато-перламутровое небо, ощутила грудью холодную, но мягкую ласку воду, от которой напряглись обнажённые соски груди. Озеро тоже ласкало её, как и возлюбленный, и Нэя купалась в озере, словно в любви. Она била ногами и руками по его упругой водяной плоти и играла сама с собою, мечтая о возвращении Рудольфа. Позволяла себя ласкать и обнимать невидимому духу озера, ощутимо мужскому… с удивлением ощущая, как вода держит её, почти баюкает на своих бирюзовых волнах… но можно ли это считать изменой?
