У Чапоса могли быть свои резоны на устранение Ал-Физа. Ал-Физ никогда не прощал своей агентуре провала задания, будь оно важным, будь самым незначительным, — таков был всегдашний и беспощадный стиль его деятельности. К тому же Чапоса мог нанять враг уже самого Ал-Физа. Почему Ал-Физ не приказал ликвидировать своего раба сразу же после неисполнения им такого вот порученьица? Для чего так долго тянул? Или Чапос не причём? Только Чапос очень даже причём, поскольку он потерял дар речи, едва услышал Рудольфа по связи. Голос Чапоса, сохраняя по слышимости обычный тембр, не сумел скрыть, как тяжёлая душа его вдруг завертелась от головокружительного ужаса их общего с танцоркой провала, от несомненной уже для него её гибели.
Тем не менее, день шёл за днём, месяц за месяцем, а Чапос всё также мелькал то тут, то там в переплетениях столичных улиц и тупиков, ни от кого особо не таясь. Или он являлся неким особым исключением для своего властного и очень жестокого хозяина, для которого никогда и ничего не значила жизнь не только тех, кто ему служил, но жизнь человека в принципе? Ал-Физ был тем самым центром специфической пылевой Вселенной, в которой всё пыль, кроме него. Он творил миры из сгущения этой самой пыли, он же их и уничтожал по произволу — игре, а самой игре без правил придавал видимость не нарушаемых правил. Игрушечных правил, существующих только для безмозглых фишек и никогда для него лично.
Вдруг вставшая перед Рудольфом в упор необходимость устранения Чапоса, давно скрывающего в себе немалую угрозу, не прибавляла радости. И было понятно, что совершать грязную акцию придётся самому. И он откладывал её, уверяя себя, что агент-преступник ещё может на что-нибудь сгодиться.
Впервые Азира возникла для него, проявилась на тоскливом фоне, чем давно стала для него Паралея, сидящей за столиком в той самой «Ночной Лиане». И те же самые лианы выползали из щелей в полу. Всё вокруг было удивительно правдоподобно устроено под джунгли, мало, конечно, похожие на подлинные природные, но живописные и душистые. Цветы и плоды на растениях не переводились никогда. В их колючих плотных сплетениях при наступлении темноты таинственно теплели цветные фонарики, днем летали живые бабочки, обещая сказку тем, кто тут расслаблялся. Сами лианы принадлежали к различным видам, — одни отцветали и плодоносили, другие зацветали. Теперешние цвели белыми гроздьями с одуряющим горьковатым запахом, как будто только что тут раздавили целый воз лимонов. Сразу сделалось кисло во рту, настолько густой насыщенностью цветение наполняло воздух в помещении. Возникло желание отплеваться и уйти прочь, поскольку здешние сказки не казались заманчивыми.
Видя его реально кислую гримасу, Гелия сострадательно сказала, — Запей вот этим, сразу подобреешь, — и протянула бокал с ярко-зелёным соком. Сок отвращал чрезмерной яркостью окраса, но оказался приятен и в меру холоден. Запах вокруг сразу же перестал раздражать.
— Чувствуешь, как прочистилось дыхание? — спросила Гелия. — Когда наступает апогей цветения белых лиан, их аромат очищает всё вокруг. И голова сразу перестаёт болеть.
— У меня никогда не болит голова, — ответил он. Из-за приглушённого с умыслом освещения, которое то разгоралось на время, то создавало полумрак, дабы дать гостям возможность полного раскрепощения, он не сразу увидел длинноволосую девушку, погружённую в тень. Искусственные светлячки на лианах освещали лишь стол и Гелию, и он как-то неприятно поразился, когда ещё одна фигура внезапно зашевелилась, узкая как змея, гибкая и бесшумная.
Встав с сидения кресла, девушка пыталась сорвать цветок с лианы, чтобы поставить его в бокал на столе. Её спина извивалась как резиновая, когда тонкая и столь же гибкая рука тянулась к ветвям. Нижние ветви уже ободрали от цветов и плодов те посетители, которые отметились здесь раньше. Девушка на его взгляд не обладала впечатляющими формами. Гибкая, но ровная от талии к бедрам, со слабо развитыми вторичными половыми признаками, то есть, попросту плоскогрудая. Именно что змеиная фигура, и волосы чёрные, длинные струились и переливались от её движений. Она ойкнула и прижала палец к губам, уколов его о колючку, но цветок сорвала.
Он зашёл за спину Гелии, чьё серебристое платье оголяло её сзади до уровня лопаток. Высокая причёска полностью открывала шею, и он стал её гладить.
— Я сильно соскучился по тебе… — сказал он тихо, не придавая никакого значения незнакомке напротив. Да её и видно толком не было.
