— То есть? А я настолько груб, что и не мог быть твоей мечтой? Но вот ты нисколько не расходилась с моей мечтой. Выходит, я счастливее. Тебе же не повезло. Я был как тот булыжник, о который ты ушиблась.
— Не говори так. У меня в те времена и не было никакого представления о том, что такое подлинное счастье. Его глубина, в которой тонешь. Его неохватность, которую не вмещает сердце, и его сила, которое меняет всё естество человека. Какая мечта сравнится с тобой? Милый…
— Нэя, ты настолько роскошная, что я иногда считаю тебя выдумкой, — сказал он, уплывая сознанием в неописуемое блаженство от её признаний.
— Кто же меня выдумал?
— Я сам. Я хочу тебя даже тогда, когда физически это уже невозможно…
— Иногда я даже рада, что и твоя сила имеет ограничения. А иначе, я не имела бы ни времени, ни сил для своей работы.
— Пусть она идёт к чёрту, твоя работа, — ответил он на языке, который не был ей понятен. — Ты полностью должна принадлежать только мне. Завтра же бросай её и выгоняй всех! А свои тряпки раздай им бесплатно в качестве утешения.
— Я так и сделаю, как только ты пойдёшь со мною в Храм Надмирного Света, — ответила она, заметно устав от затяжной и довольно бестолковой болтовни, больше похожей на перебранку. Слишком разговорчивые женщины весьма часто провоцируют ссоры на пустом месте. Только Рудольф никогда не любил молчаливых женщин, считая их за недоразвитых. Информационная составляющая в человеке, даже в человеке женского облика, много важнее её лицевого фасада. Когда её нет, перед вами животное.
— Иди ко мне…
— Ты ненасытный…
— Считай, что это компенсация за все те годы, которые я провёл без тебя.
— Ты занят ещё хоть чем-то, кроме любви? — смеялась она.
— Всегда занят и таким монотонным, тяжёлым и неотменяемым трудом, что попробуй я описать его даже в художественных образах, любой тут же и уснёт от непереносимой скуки. Любовь — единственное, от чего невозможно заскучать. Где она ни накрой чела, она всегда способна раскрасить даже серый мир в неописуемые цвета.
— Но ведь иные скучают.
— Потому что не любят, вот и скучают. Ты виновата передо мной. Лучшие годы я прожил в мире серых тонов на той самой его грани, за которой он сгущается в уже сплошную черноту…
— А ты сам? Не виноват совсем?
— Конечно, виноват…
Нэя уснула первой, а Рудольф уже не заснул. Только усилием воли ему удалось вытащить свою мысль или представление, — или чем там бывают человеческие воспоминания? — Из того отсека, где она осталась валяться без дыхания, уставившись в открывшуюся её мертвому взору пустоту. Или там не было пустоты? И пустотой это представляется только человеку, живущему с его ограниченным конечной биологической структурой инструментом восприятия? Робот утащил в лифт её ставшее манекенным, нелепым и бездыханным узкое тело, и она в своём платье поблядушки, в котором сетчатых вставок больше, чем ткани, закрывающей тело, исчезла в расщелине вместе с той тайной, в которой было скрыто имя заказчика. И если подумать, то имя не такая уж и тайна. Очевидно, то был отец Олы. Мститель за поруганную дочь. И как отца он его понимал. И презирал бы, поступи он иначе. Существовал, конечно, Чапос — безотказный на любое оплачиваемое злодеяние наёмный убийца, — но мысль пойти по пути криминала была отброшена как чудовищная, пусть сам Ал-Физ лютый преступник в золочёной ризе местного и потомственного аристократа. Рудольф питал глубокое равнодушие к нему. Но понимал, что тот не успокоится, и убийца всё равно придёт, но уже в ином обличье. Оставалось только уповать на везение, да на собственные системы защиты. И тут случилось «чудо», не имеющее объяснения, как и положено чуду. Только «чудо» особого рода, у него имелся второй зловещий лик, которым оно и повернулось к Ал-Физу. Мстительного аристократа нашли в собственной роще бездыханным. Ал-Физ не был здоровым человеком, но его внезапная смерть сразу же показалась подозрительной и криминальной…
Ещё когда Рудольф едва не умер от кровопотери после стычки с Нэилем, валяясь в забытьи в съёмной столичной квартирке, у него именно в тот момент кто-то опустошил маленький тайник с очень опасными препаратами, упакованными в крошечные капсулы. Они хранились на крайний, экстренный случай, и украсть их могла только Гелия. Но для чего? Или же… Чапос, он же и подославший Азиру, он же, взявший деньги у отца Олы с обещанием убить нечестивца, погубившего дочь. Ведь Чапос ничего не имел против Арсения и ненавидел Рудольфа, на которого и перевёл стрелки, скрыв, разумеется, своё подлое соучастие в том деле. Где теперь находилась эта дочь, Рудольфу думать было не только неприятно, а и ни к чему, и он не думал о ней никогда. Она личный грех и тайная мука Арсения, утратившего как саму девушку, так и родившегося впоследствии ребёнка. На это как-то намекнул Чапос, что девушка — счастливая мать и чья-то любимая жена. А Рудольф всего лишь устранял последствия, опасные и для жизни Арсения, и для целой структуры ЦЭССЭИ, найди Ал-Физ повод туда вломиться с мощью своей подчинённой и военизированной банды.
