— Вторжение в чужую психику, в подсознание в обход сознания, проще — подавление не обязательно силой угрозы, порой обмана, введения в заблуждение. Это и есть его сверх качество, как он воображает. Череп у него как из камня. Я уверен, его и булыжником не проломишь. Уж сколько зверских драк он пережил, и ни в одной не получил травмы. Не мне же было заниматься её проблемами? Да она и забыла меня, её голова была всегда пустой от любых воспоминаний. Да зачем ей было помнить о том, что мешало ей жить дальше, пусть и глупой её, никчемной жизнью.
— Но всё же, пусть и короткое время, ты любил? Она мне рассказывала, ты её любил, — Нэя стала его сообщницей в его же пытках над собою.
— Ты и загнула! Всё равно что драгоценность к заднице приколола… Не понимаешь ты ничего!
— Как же ты тогда мог с нею быть? С такой примитивной?
— Её примитивизм мало что для меня значил. На фиг мне её развитый интеллект, если бы он и был. Я же не диспуты о тайнах Вселенной с ней вёл.
— Тебе так же всё равно, какая я?
— А ты что, очень умная разве?
— Глупая? Скажи, я записываю за тобою, сколько раз ты обзывал меня глупой. За каждую такую запись ты будешь платить мне штраф, как платят его мне мои девчонки и даже швеи за то, что неизвестно кто разграбил мою витрину.
— Разве смогли бы они вывести из строя камеру слежения, если даже не знали, где она и на каких принципах работает? Думаю, что воровством занималось бюрократическое товарищество из Администрации при помощи своих технарей-рабов. Девчонки не должны тебе платить за чужое воровство. Это же несправедливо, — Рудольф заметно утомился, а может, и устыдился от погружения в собственное отнюдь не отрадное прошлое.
— А справедливо воровать мои изделия, украшения для платьев, ткани, и при этом есть за мой счёт вкусные обеды и ужины, спать на постельном белье, приобретенном мною, иметь бесплатное комфортное жильё, не желая при этом особо себя и утруждать? Я уже не та глупая идеалистка, как была. Учти, штрафные санкции будут весьма крупными. Я тоже буду опустошать твои карманы как Гелия, раз уж всё равно доброго слова не дождёшься. Глупая?
— Есть немного. Но я всегда любил глупышек. С ними проще. Их легче подчинять. Мне и не нравятся женщины — властительницы дум. Слишком много прав заявляют на обладание не только телом, но и всем прочим.
— Тон-Ат был умнее тебя! Добрее, деликатнее во сто крат! — Нэя обиженно встала. Он продолжал смеялся над ней.
— Гордячка без штанов. Видела бы ты свое гордое лицо в сочетании вот с этим! — он схватил её за голую ногу, желая заставить лечь рядом. Она вынуждена была опуститься, чтобы не свалиться.
— И в штанах я для тебя посмешище, и без штанов смехотворна…
Он захватил её, уронив на себя. Без штанов и впрямь, какая гордость.
— И всё равно, я люблю твои взбрыкивания, моя аристократическая девочка-эльф. Будь ты другой, мне было бы скучно.
— Ты такой противоречивый. Во всём и всегда.
— Но тебе этого и не хватало в твоём цветочном Эдеме. Или ты тоскуешь по ласкам старца?
— Ревнуешь к прошлому?
— Не знаю, ревность ли это. Но иногда мне хочется тебя обижать в отместку за прошлое. Мне невыносима мысль, что кто-то смел видеть и касаться тебя, пусть только глазами и руками.
— И если бы этого не было, ты был бы другим?
— Таким, каким был до твоего бегства.
— Разве ты сейчас не тот же?
— Нет. Все женщины, которых я любил, предают меня. Даже Лора — мать Артура оказалась обманщицей. Правда, она меня не предавала, и в этом смысле была неким исключением, но её я никогда не любил. В первое время даже жалел о ней. Думал, вот вернусь к ней, будем вместе воспитывать Артура. Но вылезла из своих сумрачных пещер Гелия. Высунула из своих лохмотьев лилейную ручку, сбросила с ножек свои обмотки с запахом звериных кож, и я… Помню, мы сидели над горным провалом, на террасе у входа в их пещеру, когда она обнажила из кожаных чехлов, что служили им там обувью, свои белоснежные идеальные ступни с точёными пальчиками, прозрачными ноготками…
Нэя вдруг поняла, говоря о Гелии, он никогда не может лгать. Она уже жалела, что завела подобный разговор.
— … и у меня перехватило дыхание… я понял, что влип настолько, насколько влипает муха в паучью паутину, откуда вылетит только дохлой мумией…Да и то, если порыв ветра будет чрезмерно силён… — он надолго замолчал и повалился в траву, откинув голову и закрыв глаза. Нэя, играя и ревнуя, слегка прикусила его за горло, и он оттолкнул её.
— Это же не я, а паук куснул, — солгала она.
