— К счастью, я не был парфюмером, а то бы точно её лохмотья отшибли бы моё влечение сразу же. Она была совсем неразвита, но любой её жест уже тогда был настолько продуманным и искусным, будто она прошла обучение в самой тайной лицедейской мастерской по изготовлению изысканных соблазнительниц и обманщиц. Нет, таковые качества могут быть лишь врождёнными. Или же я всё сочиняю? А её глаза? В них тонули все, не один и я. Из них глядел в душу волшебный манящий мир другого Созвездия, и лучи его звёзд пронзали больно и сладко одновременно. И самому безжалостному прободению был подвергнут я. Всё было мукой с самого начала. Она прокалывала меня каждый день, но при этом всегда убегала. И лезла, и боялась, будто её кто-то пихал ко мне, незримый за её спиной, а сама она не хотела, но не имела сил ослушаться. Она так и не приняла моей любви, всегда её внутренне выдавливала, выхаркивала как инородное тело, мучилась, но не уходила. Не могла?
— Но когда она хотела уйти, почему ты не отпустил?
— Не знаю я. Никогда она не стремилась уйти. Не мог я отказаться! Из-за собственного непомерного самолюбия, из-за оскорблённого чувства собственника. Я стал здесь или был таким изначально? Реальным животным. Я был раздавлен местным небом, замурован в собственное одиночество, как и в местные подземелья, шокирован местным социумом. А ты появилась сразу как розовеющий бутон у реки, а потом как фея, высунувшаяся из своего немыслимого какого-то синего платья-цветка. Каким забавным было то платьице, всё было выставлено с полным пониманием своего волнующего вида, но с наивностью чистоты одновременно. Если бы не было рядом Гелии, и ты была бы одна, я бы не удержался и поцеловал тебя. Помню, как этого мне хотелось, а Гелия как назло лезла в прихожую. Я понял только потом, что в действительности полюбил тебя сразу же и тогда же… Но совсем иначе, чем было с Гелией, поскольку это было первое на Паралее человеческое чувство к местной девушке…
— Всё же любишь меня?
— Люблю…
— Нет! Если хочешь бросить. Всё ты лжешь!
— Я никогда тебе не лгу. Ты сама лгунишка. Сама же и просишь рассказать о том, чего услышать не хочешь. Лживость такой же вторичный половой признак женской природы, как грудь и вот это ваше таинство… но в отличие от ваших уст, оно лгать не умеет.
— Рудольф, — Нэя оскорблённо отпихивала его, — ты невыносимый, когда-нибудь я разлюблю тебя. Я всегда правдива с тобой. Я не умею лгать. Почему ты не понимаешь ничего?
— Я понимаю в тебе всё, ты моя открытая книга, но в ней заклеены те страницы, где ты хранишь гербарий со своих цветочных плантаций, своего Тоната. Хотя я и не парфюмер, я чую его запах в тебе. До сих пор. Видел я твоего Тоната, жаль не знал тогда, что он муж твой, а то загремел бы он в мой подземный балаганчик. И всё бы открыл, что знал, что забыл, всё бы вспомнил.
— Он? Никогда.
— Открыл бы. У нас есть меры воздействия.
— Пытки? — ужаснулась Нэя.
— Мы что дикари, как вы? Особые препараты снимают контроль над речевыми центрами. Человек говорит всё, что знает.
— Ты абсолютно не представляешь себе, кто таков Тон-Ат. Он не позволил бы тебе заманить себя в ловушку, а вот сам ты с лёгкостью попал бы туда, откуда не возвращаются. Ты очень самонадеян.
— А ведь что-то же и почувствовал я тогда…
…Они пришли с Гелией узнать об Азире. Если бы не ребёнок, которого она вынашивала. Его корёжило от всей той чудовищной ситуации. Но Азиру было необходимо вернуть в элементарное хотя бы чувствование и адекватное восприятие окружающего. И ребёнок не вызывал никаких эмоций, он был её частью, ему не только ненужной, но и вызывающей физическое отвращение. Он видел, как милая и добрейшая пожилая женщина, обняв Азиру как свою родную, привела её к Тон-Ату. Волосы Азире забрали в пучок, а худенькое, казавшееся треугольным лицо с испуганными глазами, ничего не видящими вокруг, не вызывало сострадания. Гелия глядела с нескрываемым страхом. Сам Тон-Ат смотрел на пациентку со спокойным вниманием и свысока, как директор школы на неумного, но хорошо известного ученика. Так же он встретил и их с Гелией. Без всякой личной эмоции. Уйди они, и он забыл бы их через минуту. Он даже не пригласил их сесть, развалившись на своем сидении и задумчиво уйдя в себя. Короче, мэтр из высших сфер недосягаемого ни для кого профессионализма. Высокомерный и разительно-утончённый одновременно. Безусловно, умнейший тип. Не придерёшься ни к чему, хотя и задевает
