— Женщине могу. Но она разве женщина? Если хотите проверить, давайте сюда вашу рукодельницу, я как-то чувствую, что она здесь, а вовсе не далеко отсюда. И я вам докажу, что я могу. Но, вы же не дадите. И правильно, между прочим. А то бы я вас и не понял. Вот Азира вполне была, что и надо. Но ведь шлялась сука течная и не была верной. А в чём же и вина её? Я-то был счастлив с ней как кобель, впервые вкусивший от полового смрада. Она оказалась способной отключать мою тоску и брезгливость по отношению к местечковым утешениям убогих троллей, и тем самым подключала меня к содроганиям всепланетного коллективного Эроса… Мне, доктор, не везёт с женщинами. Это моё родовое проклятие. У меня и мать была одна, хотя и вечно в окружении тасующихся королей. Они менялись, а дама всё была одна. Характер, знаете. Не выносила над собою мужской власти. А я не выношу над собою власти этих. Мне нужна лишь одна их часть, вернее, тот изъян, что у них в теле. Неудержимое стремление его восполнить, и отвращение от них потом. От их суетливой глупости и от их присасывания. А вы любите свою жену?
— Люблю, — ответил доктор невозмутимо. Да и слушал ли его? — Вы, по моему убеждению, не стоите любви, но вас любят. Это гримаса нашего вывихнутого бытия.
— Кто меня тут любит? Кто? Гелия, что ли? Мой инструмент, как вы выразились, для самоуслаждения. Я бы обозначил наши отношения грубым, но и более сущностным определением, — я её трахаю время от времени, когда она не слишком брыкается. Обычно она делается покладистой, когда ей деньги нужны. А то она больно брыкается. Может и по носу или по челюсти завезти так, что о самоуслаждении надолго забудешь. Я ведь тоже ответно могу вдарить. А мне не драк, а ласк хочется иногда, как и всякому здоровому животному.
— Азира любила вас.
— «Особая дева»? Да она только и делала, что оскверняла меня, когда я в неё проникал, забыв свой гордый разум за порогом своей хрустальной мансарды. А я в отместку осквернял её тем, что учил древней матерной архаике. Но эта слабоумная принимала сквернословие за слова любви. Она же не чувствовала меня совсем, не умела понимать тональность слов, их звучание. К тому же требовала оплаты за поставляемые услуги. А вы говорите, любила. У вас такое понимание любви?
— Она же должна была выживать. Вы же не бедный человек. Если сами не понимали, что ей надо есть и надевать что-то на себя, она и просила. Или она ходила работать на фабрику? На поле?
— Да на это я ей давал и сверху присыпал. Она же на другое просила. На неизвестную мне бездонную яму, куда она всё зарывала, что ли? Нищая была, голодная приходила, в платьях своих подруг, а деньги тащила куда-то. А вы своей жене платите за услуги?
— Я даю ей себя, свою заботу, всё, что я приобрел за свою долгую жизнь. Жаль вас.
— Рудольф, — вдруг подала голос Гелия, пока не проронившая ни слова, — тебя любили и любят…
— Ты что ли любишь? Каждый раз суя мне в нос прейскурант дорогих услуг?
— Тебя любила Нэя! И что ты дал ей за это? — выпалила оскорблённая Гелия.
— Не произноси её имя! А то выброшу тебя отсюда в окно, чтобы расшиблась как Азира. Тут как раз и доктор рядом. Поможет, в случае чего.
Доктор встал, заслонив окно, словно боялся, что Рудольф исполнит свою угрозу. Задёрнул голубую штору совсем. Стало сумрачно и будто прохладнее в комнате, накалённой его раздражением, и Рудольф замолчал, остыл. Стало стыдно своей необъяснимой поведенческой распущенности только что. Чем старый знахарь настолько сильно спровоцировал его эмоциональный выброс? И возникло ощущение, что старик сделал это как-то умышленно, пробив защиту в нём и заглянув в его нутро, вызвав там яростное и неконтролируемое клокотание, ворочая своим незримым щупом.
— У вас, — сказал он Тон-Ату, — нездоровая атмосфера. Всё же, психушка. Это действует на всякого, кто сам не псих. Я себя не узнаю. Такое чувство, что меня самого привели к психиатру ради установления диагноза.
— Так вы реальный псих. С учётом же того, что на человека толпы мало похожи, то вполне сойдёте за аристократа. Среди них каждый третий сумасшедший, — нагло заявил странный эскулап, и сам мало похожий на обычного трольца.
— Мы уходим, — сказал на это Рудольф, продолжая чего-то ожидать.
Гелия нахохлилась, губы её дрожали от подавляемого плача, но она никогда не плакала. Видимо, не столько его привычная грубость обидела её, сколько она подавляла жалость к несчастной Азире, которую она и толкнула в капкан судьбы. Лицо она всегда контролировала, и оно было спокойно, но губы выдавали её чувства. Актриса она была великолепная, но не маска же. Рудольф сел, и диван жалко заскрипел под его тяжестью, для которой не был предназначен. Сдвинув Гелию, он обнял её, жалея и целуя её в нежнейшие уши, — Я люблю одну тебя. Но ты ведь сама провоцируешь постоянные скандалы. Почему? Я вовсе не против восстановить наше прошлое единение, пока вместе, пока молоды. Пока жива память о том прекрасном времени, мы можем всё вернуть. Я исправился, но ничего не меняется в тебе.
