— Я тоже не хочу тебя терять, никогда не хотела. Да мне и не к кому уходить от тебя. — Она обняла его, и он, с вдруг нахлынувшей нежностью, принялся целовать её на глазах Тон-Ата. Тот стоял против света, закрыв окно спиною, лица видно не было.
— Поедем сразу ко мне? — На миг, но миг реально безумный, забывшись, где находится, спросил он у Гелии, продолжая её прижимать всё теснее. — Я зверски скучаю…
— Я тоже. Уже давно… — прошептала она ему столь многообещающе, как давно уж и не было. Не иначе вид Азиры так на неё подействовал, что встряска и стала причиной ответной нежности. А в целом их поведение было неадекватным как самой обстановке, так и предыдущим разговорам.
— Я рад за ваше полное взаимопонимание, — сухо сказал Тон-Ат. Гелия опомнилась первая. Она даже порозовела, что случалось с нею редко, — Он безмерно мне дорог. От того я и прощаю его всегда, — ответила она, — Простите, что мы несколько забылись. Но у нас так всегда. Мы ссоримся, а потом миримся.
Рудольфу не понравилось, что она оправдывается перед старым чёртом из пахучей табакерки — его чёртовой лечебницы, насыщенной лекарственно-травяным духом. Одежда старика продолжала завораживать своими райскими полуптицами — полудевами, или это были и не девицы, а как Гелия — обманки для глаз, скрывающие радужным оперением нечто, не совместимое с человеком и его чувствами. Как сам халат — туника скрывал в себе сухое и лишённое желаний тело старца. Сколько было ему лет? Понять и перевести на земные меры, было трудно. На Паралее люди редко доживали до глубокой старости. А то, что старик глубокий старец, как-то и не вызывало сомнения. И не потому, что был он ветхим, совсем даже наоборот, а потому, что от него веяло неким иным временем. Непохожим на прочих здешних жителей было и выражение лица его, и речь его, и наполнение всего его загадочного существа, вырывающееся неконтролируемыми всполохами из его пронзительных ничуть не старых глаз. И воображение Рудольфа невольно рисовало ему руки искусной жены доктора, нежные и юные пальчики, воплощающие мечту в чудесной вышивке, — пальчики Нэи. Даже захотелось их коснуться, так они были реальны.
— Доктор, пусть ваша жена вышьет для меня такой же халат для домашнего отдыха, я заплачу ей столько, сколько она скажет.
— Она не берёт заказов. Зачем ей? Её вдохновение не подчиняется законам коммерции.
— Вы знаете, живя здесь, я научился выражаться каким-то эпическим языком. Как могут люди, носители такого языка, быть столь неустроенными?
— Живя здесь? Вы открыто говорите мне о том, что жили где-то и ещё? А где ещё здесь можно жить? В Архипелаге? Но я знаю, что вы не из-за океана. Я же не тайна для вас? И вы для меня. Я вижу, что вы поняли это. Так и проще. А язык, да. Он достался им от более высоких его носителей. Они и сами не понимают его глубин и того смысла, какой зашифрован не только в его словах, но часто и в слогах, и в единичных звуках и буквах. Они сироты на этой планете. Но, как ни странно, язык и держит их на плаву, его тайные смыслы продолжают питать их, хранить для будущего возрождения. Ведь и на вашей загадочной Родине в прежние времена, живя в жуткой бедности, неустроенности, войнах, люди писали и сочиняли шедевры. А потом, обретя и построив свой «Рай», разучились делать это. И любить разучились. Не вообще, не в физическом плане, а как делали в старину. Как умеют это здесь. Не все, понятно, но лучшие из них. Многие склонны к убеждению, что вначале возникла мысль, которая и породила слово. Но слово было изначально, а мысль родилась из слова, как и то, что мы называем образом. Мысль это не ощущение и не чувство, она имеет словесную природу. Ребёнок рождается без всяких мыслей, и только словесное наполнение окружающего мира создаёт из него человека мыслящего.
Старик подтвердил, в общем-то, и лишним монологом убеждение Рудольфа в том, что Тон-Ат с самого начала знал, кто он, и откуда он.
— Я, знаете ли, не верю в исторические мифы. Они у всякого выдумщика свои. Хорошо, если выдумщик поэт как вы, а не своекорыстный политикан или другой какой паразит. История не наука, а способ управления сознанием толп, с детства загнанных в школы для отливки из них среднестатистических кирпичей, лишь одно из множества средств для манипуляций…
— Однако, вы тоскуете о том времени, когда сами приобщались к таким вот мифам и погружались чистыми глазами юноши в красоты окружающего мира. Особенно была хороша та изумрудная и прозрачная река… Я вижу, как она течёт до сих пор в вашей памяти и не даёт вам утонуть в окружающей грязи окончательно.
Рудольф оцепенел. И пришёл в себя только тогда, когда старый колдун вышел из комнаты…
Воспоминание о клинике Тон-Ата, невероятно живое зримое во всех подробностях, накрыло вместе с жаждой ласкать пальчики неведомой мастерицы. Он внезапно и сильно схватил Нэю, она ойкнула, зажатая им. Ленивая игра сменилась сильным желанием. Рудольф целовал её пальцы. На одном из них был подаренный им перстень с уникальным и неповторимым алмазом.
