Вячеслав Меркурьевич тем временем уже начинал хмелеть — густое темное зелье после жаркой бани делало свое дело. Евграф Силыч шутя опорожнил очередную кружку, крякнул:
— Однако, мы, брат, все-таки ее околдовали! С портретом гладко как все получилось: тебе спасибо, не подвел, да и я тоже знал ведь, на что шел — ва-банк шел, Меркурьич!
Звонцов отогнал хмель, нагнулся к человеку, который так долго распоряжался его судьбой, и спросил настороженно:
— Выходит, я вам больше не должник? Верно ли я вас понял, господин Смолокуров?
— И как это вы угадали? — глаза Евграфа Силыча притворно округлились.
«Художник» немедля произнес, заикаясь:
— В т-таком случае, смею напомнить об одной фо-ормальности…
— Ах, да-да-да! Чуть не забыл… — Купец сразу понял, что тот имеет в виду, поднялся из кресел (теперь только Звонцов увидел в нем не легкомысленного бога вина, а величественного патриция), вальяжно подошел к вешалке, достал из внутреннего кармана английского пиджака пухлый сверток и непринужденным жестом протянул «художнику». — Вот ваша расписка и гонорар, любезнейший, душевно благодарен за службу! Знай, щедрость моя не знает границ. Здесь тебе за портрет, за икону и за картину, которую ты должен отреставрировать. Попрошу, не затягивай! Отреставрируй быстрее и не вздумай испортить.
Звонцов увидел, что в сложенный пополам листок бумаги с подписанным его рукой обязательством вложена пачка новеньких «екатеринок» — весомая благодарность! Он засуетился, не зная куда их положить, но все же куда-то спрятал, хотя пальцы опять плохо слушались. «Слава Богу!» — мысленно возликовал «вольноотпущенник» и блаженно потянулся, да так, что хрустнуло в суставах. Хитрый Смолокуров-Дольской в каждом его действии, жесте угадывал движения души:
— Что ж это вы, батенька, опять так разволновались? Спокойнее нужно быть, любить себя и беречь.
а то, сколько вас знаю, все на нервах, все подозреваете в чем-то Смолокурова, а ведь я всегда о вашей пользе забочусь, ну и о своей, конечно же… У меня ведь тоже давно, еще когда первые ваши работы купил, половину цикла украли, пока из Германии перевозили. Я вам специально не говорил до сих пор, а то еще связали бы с кражей у вас в мастерской, ломали бы голову попусту. Ну. теперь-то все позади — пора уж и забыть, верно? Главное, талант при вас, еще и не такое напишете! Я тоже считаю себя художником, но мой холст — это вся жизнь, некоторые художники не выносят вида своего творчества, когда работа закончена, а я большой поклонник моего творения. По правде сказать, дорогуша, и в вашей одаренности я никогда не сомневался!
От этих слов сердце Звонцова сладко таяло: он сейчас не хотел задумываться, сколько в них лести, а сколько от искреннего расположения. Половой принес еще пару пива. Подсев ближе, Евграф Силыч обнял «живописца», как закадычный друг, пододвинул к нему исходящую иеной кружку:
— Эх, бесценный ты мой Вячеслав Меркурьич! С нашим мистическим портретом я смогу подчинить себе чувства этой исключительной женщины, я добьюсь того, что ее душа сольется с моей воедино… Да ты понимаешь ли, что ради любви и душу продашь кому угодно — была бы высока цена? Стать магом с безграничной властью над всем, на что укажет твой палец, — от такого только дурак откажется! А любовь, послушная воле, как учит тайная мудрость веков, — не есть похоть дикаря, но и не любовь по долгу или из страха, как у христиан. Такой любви сам маг указывает путь, овладев ею, как формулой духа! Нет, брат, тебе пока этого не понять, да и нужно ли?
— И нужно ли? — задумчиво повторил Звонцов, на которого немедленно подействовала добавка «мартовского». Смолокуров-Дольской, заметив, что собеседник близок к тому, чтобы заснуть, взял его правую ладонь и принялся разглядывать, как заправская гадалка.
— Дай-ка я лучше посмотрю, что тебе готовит «день грядущий». Глупость? Не скажи! Здесь вся твоя жизнь записана. Ладонь всякого человека — страница вечной книги судеб. Не убирай руку, говорят тебе! Сиди спокойно и слушай… Занятно: у тебя, милейший, не рука, а роман Дюма-пэра! Вот видишь — это линия жизни, а это — богатства, они параллельны, на твое счастье. Так на ладони, я ведь ничего не придумываю… Погоди-погоди, ты уже решил, что все золото Старого и Нового Света у тебя в кармане? Здесь есть один очень важный знак. Линия судьбы дальше раздваивается: одна какая-то неясная, а вторая яркая и переплетается с линией богатства. Вскоре жди серьезного испытания. Тут, Вячеслав Меркурьевич, все зависит от тебя самого, от твоей собственной воли и разумения…
В затуманенном сознании свободного художника с особенной ясностью высветились последние смолокуровские фразы. Он понял, что речь идет о чем-то важном для него, Звонцова, все еще не оставившего надежд на творческую славу и жизнь, достойную «потомственного дворянина».
С этой минуты он как мог сконцентрировал внимание, стараясь вникнуть в каждое сказанное купцом слово, а тот действительно без паузы перешел к очень серьезному разговору на «вы»:
