Одна, смуглокожая жгучая брюнетка, была одета цыганкой — в золотых монистах и узорных серебряных браслетах. Внимание Вячеслава Меркурьевича сразу привлекла та, с которой он теперь шептался: миниатюрная девушка в маленькой сетчатой шляпке-шапочке с траурным розаном, в страусином боа вокруг шеи, платьице на манер туники или изящной ночной комбинации с кружевными бретельками, но самое главное были ее огромные карие глаза с синеватыми тенями, поглядывавшие на Вячеслава Меркурьевича как-то испуганно-покорно. Во всем ее облике была утонченная обреченность обиженной жизнью, «потерявшейся» в северном Вавилоне благородной провинциалки. Звонцов заметил, как Евграф Силыч подтолкнул девушку к нему. Тогда «цыганка Земфира» уселась на колени к Смолокурову, незамедлительно обвив его за шею и что-то жарко шепча на ухо; покорная «девственница», потупив взор, остановилась в шаге от Звонцова и почти пропела нежным голоском:
— Называйте меня Гретхен.
— Только вы не вздумайте называть меня Фаустом, — предупредил Вячеслав Меркурьевич. И пары разбрелись по комнатам.
— Приятных утех! — напутствовала их хозяйка заведения.
Идя по коридору, вчерашний студиозус размышлял: «Зачем все это? Для чего мне связь с несчастной девочкой? Зачем уступил этому вампиру? Безвольный я человек!» «Гретхен» вела его за руку куда-то в полумрак коридора: открывая дверь своей спальни, спросила замирающим голосом, учащенно дыша, так что ее маленькие ноздри чувственно раздувались:
— А вы любите «печальные песенки» Вертинского? У меня есть новые пластинки и граммофон… И еще у меня есть…
Досадная догадка мелькнула в мозгу Вячеслава Меркурьевича:
— Гретхен, да вы не кокаинистка ли?
Она приблизила к нему лицо и неожиданно вызывающе спросила:
— А вам-то что?! Да, нюхаю! Небось, вообразили себе розового мотылька? А я — ночная летучая мышь, потому что при свете дня все самцы трусы и импотенты! Я пью по ночам мужскую кровь и отдаюсь тем, кто пьян, груб и безжалостен со мной. Разве ты не можешь быть хищником, укуси меня побольнее — ты ведь тоже этого хочешь! До утра я твоя пантера — люби меня, мой тигр! Демон мой, возьми мою душу — ну же!
«Такие выходки сделают из меня маньяка-параноика!» — ужаснулся Звонцов. Он почувствовал, что сейчас уже ничего не сможет, даже если захочет.
И вмиг рассыпался хрупкий образ Гретхен, который успела создать фантазия «художника»: «Выпускница какого-нибудь харьковского Института благородных девиц. Получила хорошую аттестацию, кинулась „покорять“ столицу. Здесь стало понятно, что „при Дворе“ никто ее не ждет. Наверное, устроилась гувернанткой в какой-нибудь богатый дом и нашла путь к хозяйскому кошельку — соблазнила отца семейства, а тот голову потерял. Барыня дала ей отставку, и оказалась наша „дворянка-институтка“ на панели. „Это многих славных путь“. Рынок житейской суеты. Из этого болота сама вряд ли выкарабкается — Бог ей судья и помощь!»
Он почувствовал страшную неловкость, до тошноты и головокружения, рука судорожно нащупывала бумажник. Вытащив первую попавшуюся ассигнацию, сунул девице и бросился по коридору прочь из борделя. Он боялся, что услышит вслед ругань или презрительный хохот, но его побег сопровождало молчание.
«И таких тоже сюда заносит, — думала «Гретхен», комкая в кулачке кредитку. — Спаси его, Господи, и о моей грешной душе, пожалуй, не забудь! Какие же мы все несчастные…»
На набережной, что напротив Петропавловки, Вячеслав Меркурьевич, вдохнув полной грудью невского воздуха, обрел самообладание, забыв о случившемся, как о дурном сне. Дул свежий ветер с залива, утренняя хмарь давно рассеялась, и небо, по которому медленно проплывали мелкие тучи — словно хлопья ваты на рождественской елке, — было голубым. «Нужно делать свое дело, и тогда все устроится». После возвращения Звонцов словно бы впервые увидел Город, и это его вдохновило. Сокровенное желание наконец-то вновь посвятить себя поиску стиля в искусстве охватило все его существо, и ноги сами понесли «свободного художника» домой.
