— У меня совсем не осталось денег. К тому же несколько дней назад у меня пропал брат Иван. И мне приснилось, будто ты его убил и тебя посадили в тюрьму. Ты мне не веришь, я вижу? И вправду, бред какой-то. А мне еще приснилось вот что: в Бобруйске через неделю Господь обрушит крышу на головы тридцати четырем своим приверженцам, поющим воскресный канон; за океаном, в угольных копях Колорадо, произойдет настоящее побоище шахтеров с полицейскими, а у самого мыса Доброй Надежды 13 декабря столкнется с айсбергом и затонет теплоход-гигант «Голем». А в Амстердаме с большим успехом пройдет выставка твоих московских коллег из «Бубнового валета». Никогда такие странные вещи мне не снились. Так ты моего брата не видел?
— Слушай, тебе вещие сны снятся. Как раз заходил сюда утром! Жив еще, курилка, хотя и пьян был мертвецки, зато с какой-то мамзелью. Еще на выпивку попросил. Не поверишь — пятьдесят целковых ему понадобилось на водку! Наверное, целую казенную лавку решил купить…
«Сочиняет или правда?» — задумался Арсений.
— Да ты не беспокойся, я ведь не жадный — дал ему, что просил. Только, выходит, тебе я остался должен на пятьдесят рублей меньше — бухгалтерия дело строгое, точность любит.
— Скажи на милость, отец Феогност, а отчего это так неожиданно к нам едет сам Владыка? — простодушный отец Антипа периодически обращался к настоятелю на «ты», и тот уже даже привык к подобной вольности сослуживца.
— Официальные причины ты знаешь — в целях соборного единения, да заодно с инспекцией — проверить соответствие церковного обихода всем каноническим правилам. Но главное, он хотел лицезреть…
— Икону?
— Произволением Божием о ней уже и в консистории известно, хотя рапорт в Святейший Синод я пока не представлял. Повезло тебе, такая честь…
— Если бы я это понял в то утро. Так уж случайно вышло; вот ежели бы вы, отец, были на ранней литургии, а я на поздней, то вам бы ее в белы руки и вручили. Да какая разница, вас приход тоже очень любит.
Я недели две замечаю, когда на Проскомидии частички вынимаю: что ни записка, так первое имя — ваше. Поминают чаще, чем Высокопреосвященнейшего.
— О здравии, надеюсь?
— Не шути так, отец протоиерей!
— Да, отче Антипа, не по заслугам мне мой чин, а по их молитвам, — вздохнул пожалованный чином протоиерея настоятель единоверческой церкви Святителя Николая Феогност Рассветов.
— Как говорится, были вы иереем, то есть «за евреев», а теперь стали протоиереем…
— То есть «против евреев», — засмеялся отец Феогност, — «хоть смеяться, так оно старикам уж и грешно»[174]. А если серьезно, то и прихожан больше и больше, даже в будни во время службы едва через храм протиснуться можно. А каков приход, таков и доход: теперь за неделю столько выходит, что можно Северный придел расписать и золоченые Царские врата туда заказать.
Пока старушки и служители суетились, с усердием готовя храм к завтрашнему приезду правящего архиерея, митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Владимира, батюшки вдвоем пили чай в трапезной.
— А у меня, ваше преподобие, тут было такое искушение, долго не решался вам рассказать; боюсь приезда Владыки: как-то он теперь на меня, грешного, посмотрит? Ведь вот что приключилось: на следующий день, как нам пожертвовали икону, я сослужал в Лавре экзарху Грузии на поздней Литургии. На Великом Входе мне нести Агнца. Начинаю, благословясь, постепенно, митрополита поименовал, а потом про экзарха: «Господина нашего… Высокопреосвященнейшего Димитрия… архиепископа Карталинского…», а дальше, знаешь, идет такой красивый подъем, и я на одном дыхании должен произнести «и Кахетинского». Тут у меня точно бес какой продолжение титула из головы вышиб! Держу дискос, аж пальцы свело, вспотел в одну секунду. На клиросе, вижу, начинают щелкать по горлу: мол, вино кахетинское, и архиепископ соответственно. А я брякаю во весь рык: «и Шампанского», и ухожу в алтарь.
Отец Феогност, до которого эти слухи уже дошли, соболезнующее произнес:
— Что, даже забыл — «да помянет Господь Бог…»?
— Забыл, батюшка! Стыдно сказать! Хорошо, кто-то за мной закончил как полагается.
— Не расстраивайся, отец Антипа. Владыка, даст Бог, ради твоего голоса простит. Наверное, ты своей октавой возгордился, вот тебя Господь так и посрамил — вразумил. И то. смешно сказать, — такой богатырь, а так смущаешься.
— Я в алтаре глаз поднять не мог. Ничего не вижу, не слышу и молиться не могу, только умом «Господи, помилуй!» вопию.
