— Окажите честь! Посетите мой дом и мастерскую. Прямо сейчас! Я живу бобылем, никто нас не стеснит… Впрочем, что это я надоедаю своими домогательствами: раз не желаете, значит, не судьба мне вас написать…
— Разве я сказала «нет»? — теперь растроганная Ксения была почти готова согласиться позировать. — Поедемте, посмотрим, что у вас там за мастерская. Только, чур, не в духе той французской выставки: в костюме Евы я позировать не стану!
— Ну что вы! Я целомудренный художник, — воскликнул новый знакомый и поспешил приложиться к дамской ручке (невинно, в знак благодарности).
Как оказалось, Дольской жил неблизко. Автомобиль завез на Петербургскую сторону. Сначала он мчал по новомодному Каменноостровскому, но сразу за Александровским лицеем, пыхтя мотором, свернул направо по незнакомой Ксении улице и въехал во двор княжеского особняка цвета «серого гранита», выстроенного в духе L’Art Nouveau. Новый стиль поразил молодую балерину во Франции: парижане объясняли ей, что эта вычурная буржуазная причуда — любимое архитектурное развлечение парвеню[117] и нуворишей. Среди многоэтажных громад Петербурга затейливый особняк в два этажа, уместный в предместье, смотрелся действительно эстетски вызывающе. Впрочем, уголок острова, где уединился родовитый «служитель искусства», во многом походил на предместье: редкие прохожие, утопающие в садовой зелени медицинские клиники, а далее, возле тихой речки Карповки, старые Гренадерские казармы с большим плацем. Снаружи особняк был эффектно украшен. Лепные панно в античном духе, несколько шокирующие смелостью выбранных сюжетов, «простоволосые» маски то ли наяд, то ли ундин, остекленные поверхности были откровенной данью европейской моде. Фасады, увитые плющом, вызывали в воображении Ксении воспоминания о декорациях «Спящей красавицы». В самом доме было изобилие разных предметов искусства, подобранных с тонким вкусом: живопись от старых итальянцев до новейших немцев, австрийцев, множество декоративной скульптуры, шпалеры на стенах коридоров, изображающие придворную охоту, тяжелая мебель старинной работы и стилизованная «под ренессанс». «Конечно, здесь не только наследственные реликвии — немало средств потрачено на этот современный уют. Состоятельный человек, а вот ведь несчастлив… но разве деньги могут сделать человека подлинно счастливым?» — рассуждала про себя Ксения. Хозяин вывел ее из раздумий:
— Это не более чем дорогие декорации неустроенной жизни одинокого поклонника муз. У вас будет много времени все здесь внимательно рассмотреть (разумеется, если захотите). Идемте, лучше я покажу вам свою мастерскую, а там уж побеседуем за чашечкой кофе. Я думаю, вы не откажетесь от хорошего кофе? Поставщики продукта с безупречной репутацией — годами на себе проверял. Я ведь, признаться вам, законченный кофеман.
Уловив близкую ей тему, балерина оживилась:
— Правда? Я тоже люблю кофе. Он бодрит, придает сил, будит воображение. Сцена отнимает много сил: иногда так измотает, что приходится пить очень крепкий, а иначе просто беда. И с утра трудно привести себя в форму без чашечки кофе. Моя прислуга покупает, кажется, у Перлова, впрочем, это, по-моему, неинтересно.
«Вообще-го не стоило бы с ним особенно откровенничать», — подумала вдруг Ксения, чувствовавшая себя неловко в приюте таинственного «живописца».
Хозяин нажал невидимую кнопку электрического звонка, и из коридора-лабиринта мгновенно явился красивый юноша лет шестнадцати в черном костюме, брюках и курточке со сверкающими пуговицами и золоченым галуном на стоячем воротничке. Он покорно кивнул головой, шаркнул каблуками и спросил с едва уловимой игривостью в тоне:
— Что угодно, ваша милость?
— Ты, Сержик, свари-ка нам кофе и подай в… — фраза оборвалась, словно Евгений Петрович подбирал подходящее слово, — в мастерскую!
Юный слуга переспросил:
— Куда?
Князь повысил голос:
— В залу с антресолью, в мастерскую! Разве у тебя плохо со слухом? И приготовь по-турецки, воду со льда не забудь принести. Да смотри поживее!
Юноша неспешно отправился на кухню, ворча под нос. Ксения смущенно проговорила:
— Не стоило так строго — он ведь совсем еще мальчик.
— Мальчик! Хм… Уверяю вас, если бы вы знали, что это за мальчик, не стали бы за него вступаться: отец с матерью последняя рвань, продали мне его как домашнюю живность и рады, что избавились, а он не успел и месяца пожить здесь, так возомнил о себе невесть что. Хорош отрок!
Евгений Петрович побагровел от возмущения, а балерина совсем было растерялась:
— Позвольте, разве в наше время торгуют людьми?! Я думала, в британских колониях, но и там…
— Не только. Торгуют везде, был бы спрос. В наш век человек не менее дик и груб, чем прежде, если не хуже. Но давайте не будем об этом, драгоценнейшая, — спохватился Дольской. — У нас с вами высокие цели, и незачем погружаться в грубую реальность. Решили, что я «рабовладелец»? Напрасно. Взял парнишку из нищей семьи, и теперь он учится в университете.
— Однако грубость с ним вы принимаете как должное?
Хозяин жестом пригласил гостью следовать за ним, по пути объясняя:
