Евгений попросил Севера более не говорить об этом, так как для него все решено, а на вопрос, где он научился так превосходно фехтовать, ответил, что должен благодарить за это своего покойного учителя, профессора Хельмса, который, как истинный бурш прежних времен, свято чтил искусство фехтования и вообще все обычаи и установления буршей. Почти каждый день, даже просто физических упражнений ради, Евгений должен был хотя бы часок фехтовать со стариком, и это дало ему достаточную практику, несмотря на то что он ни разу в жизни не посещал фехтовальные залы.
Евгений узнал от Гретхен, что госпожи профессорши нет дома, у нее какие-то дела в городе, она не вернется даже к обеду, а только — вечером. Он нашел это странным, потому что не в ее привычках было покидать дом на столь длительное время.
Углубившись в изучение серьезного ботанического труда, который только теперь случайно попался ему под руку, Евгений засел в кабинете профессора Хельмса, ставшем теперь его кабинетом, и неприятное, зловещее происшествие сегодняшнего дня почти исчезло из его памяти. Уже наступили сумерки, когда перед домом остановился экипаж, и вскоре в комнату Евгения вошла профессорша. Он был поражен, увидев ее: она предстала перед ним при полном параде, раньше она одевалась так лишь по великим праздникам. Тяжелое, ниспадающее пышными складками платье из черного муара, украшенное великолепными брабантскими кружевами, изящный старинный чепец, роскошное жемчужное ожерелье и такие же браслеты — все это придавало высокой и полной даме поистине царственный, внушающий глубокое почтение вид.
Евгений вскочил со стула, необыкновенное явление профессорши странным образом всколыхнуло в его душе сегодняшние неприятности, и из его груди, помимо воли, вырвался крик:
— О Господи!..
— Я все знаю, — торопливо сказала ему профессорша тоном, искусственное спокойствие которого лишь подчеркивало ее внутреннее волнение, — знаю все, Евгений, что произошло с вами со вчерашнего дня, и не могу, не в силах за что-либо вас осуждать. Хельмсу тоже пришлось однажды драться за мою честь на дуэли, в пору, когда я еще была его невестой; я узнала об этом много позже, когда мы были уже десять лет женаты, а ведь Хельмс был спокойным, богобоязненным юношей и, уж конечно, не желал ничьей смерти. Но так случилось, и я никогда не могла понять, почему этого нельзя было избежать. Женщина многое не в состоянии понять из того, что происходит на темной, оборотной стороне жизни, и, если она хочет остаться женщиной и блюсти свое достоинство и честь, ей необходимо смиренно и преданно доверяться мужчине, внимать всем его рассказам об опасностях и подводных камнях, которых он, как смелый лоцман, сумел избежать, и ни о чем его не спрашивать, ничем более не интересоваться. Но сейчас речь о другом. Ах, даже если плотские страсти в нас угасли и яркие краски жизни поблекли, разве от этого меньше понимаешь и принимаешь жизнь, разве, если твой дух обращен к вечному свету, ты уже не различаешь на чистой синеве неба мутные облака, поднимающиеся из болот, или внезапно набегающие грозовые тучи? Правда, когда мой Хельмс дрался за меня на рапирах, я была еще цветущей восемнадцатилетней девушкой, меня считали красивой, все ему завидовали, что у него такая невеста. А вы, Евгений, вам пришлось драться за почтенную матрону, защищать союз, который легкомысленный свет не может понять и одобрить и над которым смеются и издеваются все эти жалкие безбожники. Нет, так не должно быть! Я возвращаю вам ваше слово, милый Евгений, мы должны расстаться!
— Никогда! — вскричал Евгений, упав перед профессоршей на колени и прижав ее руки к своим губам. — Почему я не имею права пролить свою кровь до последней капли за свою мать? — И, заливаясь горючими слезами, он молил профессоршу сдержать свое слово, и пусть благословение церкви незамедлительно сделает его ее сыном. — О я несчастный! — вырвалось у него затем. — Разве не все уже разрушено, не все мои надежды, не все мое счастье? Марчелл, возможно, уже мертв — и в ближайшие минуты за мной придут и меня поведут в тюрьму.
— Успокойтесь, — сказала профессорша, и легкая улыбка возвратила ее лицу лучезарную ясность, — успокойтесь, мой дорогой благочестивый сын! Марчелл — вне опасности, клинок прошел так удачно, что не задел никаких важных органов. Несколько часов я провела у нашего достойного ректора. Он обсуждал этот случай со старейшиной вашей корпорации, с секундантами и несколькими студентами, которые были свидетелями вашего столкновения с Марчеллом. «Это не обычная глупая потасовка, — так выразился наш благородный старец. — Евгений не мог иным образом смыть позор тяжкого оскорбления, да и Марчелл тоже должен был действовать так, как он действовал. Будем же считать, что мне ничего не известно, а уж всякого рода доносчиков я сумею отвадить».