Давай не будем уходить полностью

Он подошел ко мне, присел рядом на корточки, а затем притянул к себе, как пятилетнюю, и обнял. И я с облегчением, даже с радостью, что могу это себе позволить, разрыдалась ему в плечо. Я плакала, потому что от нас ушла мама. Я плакала, потому что папа остался со мной. Я плакала, потому что поняла: я не одна, мы с ним есть друг у друга, нам нельзя никуда уходить.

Однажды вечером мама, слегка выпив, рассказала мне, что она познакомилась с моим отцом в то время, когда у нее были другие отношения. «Тот был красивым, статным и сильным, а не таким, – добавила она, скривив лицо, – как твой отец». Мне же с самого детства казалось, что папа – очень красивый мужчина. Когда я стала взрослее, я поняла, что именно я принимала в нем за красоту: папа всегда был со всеми добр и приветлив. Он часто улыбался, никогда не злословил и был доброжелателен даже со случайными прохожими. Именно это делало его простые черты лица для меня красивыми: мягкими, спокойными, приятными. Мне было в радость смотреть на отца: на его мимику, на то, как он говорит, ест, смеется. И все мое детство он был для меня самым красивым мужчиной на свете. Но не для мамы.

Тем вечером мама показала на одной из своих студенческих фотографий того мужчину, и он мне совершенно не понравился. У него было злое, отталкивающее выражение лица. Было очевидно, что ему никто не нравится, зато о себе он высокого мнения. Может, я была предвзята. Мама уверяла, что у них была настоящая любовь, а за отца она вышла назло, потому что они с ее возлюбленным сильно поссорились.

Мне было лет пятнадцать, когда я услышала эту историю, и все же не смогла понять: что это за настоящая любовь, когда любишь одного, а выходишь за другого, чтобы насолить первому? Но больше всего меня разозлило, что мама несла с собой образ этой ее главной любви через всю свою и заодно нашу с отцом жизнь. Словно все, что связано с нами, – это сплошная ошибка. Словно останься она с тем парнем – все бы сложилось намного лучше.

«Откуда тебе знать? – хотелось мне спросить ее. – С чего ты взяла, что у вас все было бы хорошо? Если это на самом деле была такая большая любовь, ты бы точно не стала выходить замуж за папу!»

Мне не нравилась ее история. Я не хотела в нее верить. Я предпочитала думать, что это папа увел ее у того наглого, самоуверенного хлыща. Увел с помощью своей мягкости и доброты. Согрел ее, показал, какой может быть любовь безо всей этой дурацкой драмы из плохих русских сериалов. И что мама разглядела его душевность и потому осталась с ним.

Так я хотела думать. Но, скорее всего, все было проще. Хлыщ не любил маму, но спал с ней и не звал замуж. Мама любила хлыща, но хотела замуж. Папа любил маму. И мама решила выйти за того, кто позвал. Надеюсь, я хотя бы папина дочь. Впрочем, вполне возможно, что мама даже не участвовала в процессе моего зачатия. Иначе почему я совершенно на нее не похожа, почему во мне нет ни капли ее изящной красоты, ее природной утонченности? Неужели такого нелепого подростка, как я, могла произвести на свет она? Еще недавно меня это расстраивало: когда я прикладывала свою руку к ее руке и видела, какие у нее длинные тонкие пальцы по сравнению с короткими, совершенно обычными моими; когда видела, как она расчесывает свои густые, всегда блестящие волосы; когда из-под юбки мелькали ее стройные упругие ноги с гладкой кожей без единого пятнышка. «Не моя порода», – обронила однажды мать, расчесывая мои тонкие путающиеся волосы, которые я получила в наследство от отца.

Раньше меня это огорчало. Но вот мы стоим с папой напротив большого зеркала в коридоре, смотрим на отражения друг друга, и он говорит:

– У тебя нос точь-в-точь как у меня! Большой и крючком. И он еще будет расти, представляешь? Похоже, ты пошла в меня.

– Но это же отлично, папа. Всегда мечтала иметь большой нос и маленькую грудь. Прям как у тебя.

И мы с ним смеемся. Господи, как давно мы с папой не смеялись! Почти целую вечность. Может, и хорошо, что она от нас ушла. Может, мы наконец по-настоящему познакомимся с отцом.

Мы больше не общались с Сергеем. Не было от него ни слова, ни звонка, ни других сигналов во всех связывающих нас искусственных социальных сетях (в реальной жизни мы пересекались только в постели). Словно вся эта связь с ним мне только привиделась. Может, ему было стыдно. Может, ему стало все равно. Как и мне. У меня больше не было к нему интереса.

К кому у меня остались вопросы, так это к Тине. Кем он был для нее? Почему она изменяет Олегу? Почему не рассказала мне о Сергее? Знала ли она о нас с ним? Теперь-то я понимала: она была не просто шкатулкой с секретом. Много коробочек разной формы, вставленных одна в другую, – вот какой я увидела Тину. Она всегда что-то скрывала. Медленно снимала слой за слоем, и то лишь тогда, когда ее уже прижмешь к стене. Я же всегда выкладывала перед нею на стол все карты. Порой я чувствовала себя глупо: вот я, вся как есть, бери и режь, но что я знаю о тебе, дорогая подруга? Впрочем, теперь одну маленькую и немного грязную тайну я знала.