Центральное место было отдано макету «Евгения Онегина». Вот как описывала этот спектакль Алла Михайлова: «…Открытая сцена. Белый горизонт. На его фоне – восемь, чуть сближенных попарно, высоких белых колонн, лишенных украшений. Ни каннелюр, ни капителей. Они строги, стройны, идеально сомасштабны габарита. Рассекая пространство по диагонали, колонны как бы висят над полом (внизу чуть видны черные цилиндры опор). В левой глубине – белый античный портик. Кулисы: черные – слева, белые – справа… И все это так лаконично и мощно, что здесь можно играть любую античную трагедию».
Отличие «Евгения Онегина» от того, что Давид Боровский делал прежде, относилось, по мнению Виктора Березкина, в первую очередь к содержанию. Березкин считал, что содержанием «основных работ Боровского – и ранних киевских, и знаменитых московских, и зарубежных оперных – было воплощение средствами сценографии коренных обстоятельств жизни и судьбы персонажей, драматического конфликта спектакля. Это личная тема искусства Боровского…
В “Евгении Онегине” Боровский как бы поднялся над произведением Чайковского-Пушкина. Ранее так художник никогда не работал. Все его сценографические решения, сколь бы обобщенный образ они ни создавали, произрастали из конкретного содержания пьесы, из литературного и музыкального материала. Визуальная “музыка” уходившей вдаль диагонали вертикалей была о вечном, и в этом виделся итоговый смысл созданного художником сценографического образа».
Феликс Коробов называет оперу «Евгений Онегин» такой же «визитной карточкой» русского искусства, как «Лебединое озеро», романы Достоевского или «Черный квадрат» Малевича, и считает, что макет к ней – один из лучших макетов Боровского, всегда помнившего наставление Чайковского: «В опере необходима сжатость и быстрота действий». Он говорит именно о макете только потому, что готовых декораций Давид так и не увидел. В «Онегине» Боровского, по мнению Коробова, «очень много света, воздуха, декорации изысканно классичны и в то же время очень живые. Если сравнивать их с иллюстрациями к поэме, то – с лучшими, каковыми, несомненно, остаются легкие, иногда в один росчерк пера, рисунки самого Пушкина. Декорации Боровского такие же легкие, графичные и очень поэтичные».
Давид выписал суждение Чайковского: «Какая бездна поэзии в “Онегине” Пушкина. Я не заблуждаюсь, я знаю, что сценических эффектов и движения будет мало в этой опере. Но поэтичность, человечность, простота сюжета в соединении с гениальным текстом заменят с лихвой эти недостатки».
Новая премьера неизбежно должна была отдать прощальный долг классической версии с ее знаменитыми барскими колоннами и мхатовской достоверностью. Это и произошло: сначала в оформлении Боровского, выстроившего на сцене колонны, но уже по диагонали, а затем в мизансценировании Тителя: вся первая картина идет в подчеркнуто фронтальных композициях. На этом сходство заканчивается: перед нами спектакль стилистически современный и потому лаконичный.
«Разговор о “Евгении Онегине”, – говорит журналист и театральный критик Валерий Кичин, – надо начать с художника. Это последняя работа Давида Боровского, одного из величайших сценографов века, – поэтому вычерченный на сцене изумительно прозрачный графический рисунок рассматриваешь с особой грустью и нежностью: он хрупок, как человеческая жизнь. Здесь сама цветовая гамма музыкальна: мерцающие переливы различных оттенков белого, серебристого, пастельного. Единственное, что не мерцает и что, безусловно: черное, знак омертвления любого чувства… И Александр Титель ставит спектакль как дань памяти великого художника».
«В русском менталитете – “счастье в несчастье”, – говорит Александр Титель. – Легкая, ровная счастливая судьба – неинтересна, неуважаема. История в “Онегине” грустная. Почему умный, неординарный молодой человек не любит замечательную девушку, тонкую, поэтичную натуру? И почему потом он ее полюбил?.. Я прочел Давиду Львовичу Боровскому Пастернака: “Существованья благодать меня волнует и печалит…” Он ответил анекдотом про два поезда, которые вышли навстречу друг другу по одной колее и неминуемо должны были столкнуться, но не столкнулись, потому что “не судьба”. Мы поняли друг друга. А потом я нашел у Бродского:
И мне очень хотелось прочесть это Давиду Львовичу, я был уверен, что он поймет, почему эти стихи тоже включены в спектакль. Не успел…»
«Вишневый сад» во МХАТе. Финал работы Боровского в этом театре Анатолий Смелянский называет «фантастическим». Решили поставить «Вишневый сад». Режиссер Адольф Шапиро. Давид сделал макет.
