Так судьба распорядилась: первый и последний свои спектакли – с интервалом в 50 лет – Давид Боровский сделал в Театре имени Леси Украинки, который он называл своим домом, всегдашним, если что, прибежищем.
Магическая связь.
И к последним работам Давида Боровского стоит, несомненно, отнести с любовью подготовленные Александром Боровским (он – составитель и автор макета) и превосходно изданные три огромных альбома: «Давид Боровский. Костюмы», «Давид Боровский. Макеты» и «Давид Боровский. Рисунки».
Сергей Бархин был убежден, что эти книги могут быть «так же важны для всей культуры, как десять книг Витрувия, или четыре книги Палладио об архитектуре, или большой альбом Адольфа Аппиа».
Весьма показателен диалог между Давидом Боровским и Риммой Кречетовой. Римма Павловна, полагая, что вопрос ее – «на засыпку», спросила:
«– Почему за всю вашу такую перенасыщенную творческую жизнь вы не сделали ни одной персональной выставки? Ни одной. Это как-то даже дико выглядит. Почему?
Ответ от Давида Львовича последовал максимально простой:
– Не знаю.
– Все делают и по несколько раз…
– Ну, во-первых, не все. А во-вторых, для этого надо год заниматься неизвестно чем.
– Почему неизвестно, в вашем случае очень даже известно: выгребать из разных углов, где у вас все понапихано, замечательные макеты, стирать с них пыль, уничтожать следы дурного с ними обращения.
– На это потратить время?
– Но ведь выставка – тоже некое произведение искусства. Персональная выставка художнику нужна, чтобы…
Он за голову схватился.
– Да. Чтобы со стороны посмотрел на самого себя.
– А я и так смотрю. У театрального художника, в отличие от живописца, не может быть чувства одиночества. По вечерам у него выставки-спектакли с его декорациями. На премьерах режиссер выволакивает художника перед аплодирующей публикой. Чего еще? Какие еще выставки? А в своей мастерской – своя работа, она домашняя. Знаете, как чашка. Своя. Но когда вы ее приносите туда, где есть другие чашки, вот тогда… испытание для любого художника. Поэтому принести холст, макет, какое-то свое рукоделие, куда и другие свое принесут, – это важнее. А если стоят одни твои работы… ну и что?
– Когда вы их будете отбирать, сравнивать, вы лучше себя поймете.
– А зачем мне себя понимать?
– То есть?!
– Нет, я этого не могу. Я видел, как мои друзья такие выставки делали, сколько им пришлось затратить трудов, чтобы расставить по стенкам свои работы. Я с этим не справлюсь. Хотя есть вещи, которые мне бы хотелось выставить среди других. К этому я отношусь вполне нормально. Только чтоб не персональная выставка. Лучше всего “на троих”».
Эдуард Кочергин говорит, что у Давида, не считавшего себя «рисовальщиком», полностью отдававшегося театру и не подписывавшего свои работы (только скромно ставил иной раз начальную букву своей фамилии с точкой в правом нижнем углу работы – «Б.»), «были проблемы со стенкой, он комплексовал». То есть проблемы с экспозициями, выставками.
Он всю свою творческую жизнь уклонялся, несмотря на огромное количество предложений, поступавших, в том числе из-за рубежа, от персональных выставок. «На троих» – не шутка. У него вместе с Сергеем Бархиным и Георгием Месхишвили состоялась однажды выставка «На троих» – в Западном Берлине. Специальной выставки там не было, всего лишь – составная часть мероприятий, приуроченных к объявлению в 1988 году Берлина «Городом Европы». Это такая европейская культурная программа, через каждые два года города меняются. Берлинский вариант для Боровского организовал тогда итальянский композитор Луиджи Ноно, покоренный личностью художника, когда они работали над оперой «Под солнцем яростным любви». Давид Ноно поблагодарил, но тут же пригласил на предназначенную для него выставочную территорию Бархина и Месхишвили.
Троим художникам была предоставлена галерея и сказано: делайте, что хотите.
«Мы, – рассказывал Давид, – поделили “жилплощадь” на троих (это уж как у нас принято), и каждый придумал свое. Я сделал инсталляцию “Деревня”. Привез (с помощью Союза художников) добытые в Подмосковье опять тем же верным способом, что и 15 лет назад (с помощью привычной валюты – водки: для спектакля “Деревянные кони”), бороны. Борон было пять. Соответственно – пять бутылок. И постарался передать весь драматизм советской деревни. Это был не повтор декораций спектакля “Таганки”, а вполне законченный, самостоятельный “объект”».
Так что происходившее в Берлине под определение «персональная выставка», конечно же, не подходит. В «выставочных коллективах» Давид участвовал и во всевозможных квадриеннале и триеннале. Не мог Боровский, разумеется, уклониться и от смотра «Гамлетов» в Париже – своего рода гамбургского счета.
Но категорически отказывался, как только они поступали, фактически в момент поступления, от всех предложений по персональным выставкам.
