Римма Кречетова называет эти отказы «упрямством» и пытается понять, что стояло за такой реакцией Давида на предложения о личных выставках: «Привычка избегать персональной публичности, изначальная замкнутость, прикрываемая внешней общительностью. Или же неуверенность большого художника, ощущающего себя затерянным в огромности великого творческого пространства».
Виктор Березкин в 1984 году, когда у Давида из-за лондонской истории с Любимовым случился простой – он за год не сделал ни одного спектакля где бы то ни было, – долго убеждал Боровского согласиться все же на организацию персональной выставки. Давид Львович вежливо, но твердо говорил, отвечая на это и другие подобные предложения: «Нет».
Лишь однажды, когда к Боровскому обратились французы, предложившие сделать выставку в Центре Помпиду в рамках «Экспозиций выдающихся современных сценографов», Давид заметил в разговоре с Березкиным: «Вот только если одни чеховские работы, как вы думаете?»
Начало совместной работы зависело только от того, когда у Боровского появится свободное время. Накануне вылета в Колумбию он позвонил Березкину и сказал, что после его возвращения можно будет приступать…
На участие же в одном из самых крупных в мире театральных фестивалей – десятом Иберо-Американском, проходившем под девизом «Мир на сцене» – согласился. Россию тогда пригласили в Боготу в роли почетного гостя, туда привезли три спектакля и персональную выставку Давида Боровского «Давид Боровский. Избранное». Россию, если быть точным, представлял Московский международный театральный фестиваль имени Чехова с тремя спектаклями: «Три сестры» в постановке Деклана Доннеллана, «Война и мир», поставленный Петром Фоменко и «Невский проспект» – работа режиссера Руслана Кудашова в Санкт-Петербургском кукольном театре «Потудань».
Корни согласия Давида следует, полагаю, искать в фигуре Валерия Шадрина, генерального директора Чеховского фестиваля, его, собственно, создателя. Шадрин, надо сказать, принадлежал к очень редкой в советские времена породе чиновников, остававшихся прежде всего людьми, театрам, в частности театру на Таганке, сочувствовавших и старавшихся в меру сил и возможностей театрам помогать, защищая их от беспардонных «наездов» своих случайных «коллег» и облегчая людям жизнь.
Шадрин сам просил Боровского. Давид, всегда к нему относившийся с уважением, отказаться от предложения отправиться в составе представительной российской делегации в Колумбию не мог. Он дал ему обещание. И слово сдержал. Хотя в блокноте затем записал: «Я уступил, проявил слабость, изменил себе, поддавшись настойчивым уговорам давно мною уважаемого обаятельного Валерия Ивановича Шадрина и умаляющим глазам Лизы Глаголиной. Все, что представлено на этой небольшой выставке, я назвал обычно знакомым по литературе термином “Избранное”. Шесть драматических работ и пять оперных. Но совершенно случайно среди драматических Шекспир и Чехов, а оперные – Мусоргский, Чайковский, Прокофьев и Шостакович. Вот так сложилось, сошлось. Меня это примеряет с фактом случившегося…»
Накануне вылета в Колумбию Давид позвонил Кречетовой попрощаться. И сказал, по словам Риммы Павловны, нечто странное: «Поручаю вам Марину». Странным Кречетовой это показалось, потому что было «так неожиданно, серьезно. И, главное, так на него не похоже. Предчувствовал? Или знал?»
На мой взгляд, в «поручаю вам Марину» ничего странного и неожиданного не было. И не было тем более никакого «предчувствия» и «знания». Саша улетал вместе с ним, и он очень не хотел, чтобы в дни их отсутствия Марина ощущала себя одинокой, и просил потому многих людей позванивать ей, куда-то приглашать (2 апреля мы с Мариной были, например, в Ильинке на пятидесятилетии Юры Борисова, и Давид накануне вылета говорил мне: «Лучше бы я с вами в Ильинку поехал…»), встречаться.
В Боготу отправились макеты одиннадцати спектаклей, сделанных Давидом. Шести драматических (таганские «Гамлет» и «Высоцкий», мхатовский «Иванов», афинский «Вишневый сад», «Плаха» и «Аномалия» из театра «Современник») и пяти оперных («Борис Годунов», поставленный в миланском «Ла Скала», «Пиковая дама» из Оперного театра Бонна, «Игрок» из Большого театра, «Катерина Измайлова» и «Демон». Спустя год все эти макеты были представлены в специальном разделе Квадриеннале в Праге, а в 2009 году – выставлены в Музее Бахрушина в Москве.
Давид предложил Саше поехать вместе с ним в Боготу. Он показывал сыну придуманную им самим композицию выставки и сказал: «Хочешь – поехали со мной. Будешь мне помогать собирать подмакетники, макеты, ну, и как-то проведем время».
«И я, – рассказывает Саша, – конечно, согласился. С удовольствием. Я был бы счастлив тогда. Даже представить себе не мог, что я могу девять дней провести с папой. Там должно было быть больше, под две недели».
Не было, пожалуй, среди друзей и знакомых Давида, о предстоявшем путешествии в Колумбию осведомленных, ни одного человека, кто бы не стал сомневаться: а надо ли ему, с его-то проблемами с сердцем, туда лететь? Отговаривали, приводя неоспоримые аргументы.
