«Мы с Давидом, – вспоминал Варпаховский в книге «Наблюдение. Анализ. Опыт», книге-шедевре, таком же шедевре, как и большинство поставленных выдающимся режиссером спектаклей, – мучились над решением оформления “Оптимистической трагедии” в Театре Франко. Дни и ночи торчали в мастерской и буквально не ели и не спали. Наконец, что-то пришло на ум, и мы, довольные достигнутыми результатами, вышли из театра. Случайно по дороге встретили молодого режиссера, который спросил, откуда мы, такие измученные. Мы поведали, что работали над макетом “Оптимистической”. “Ага… Ну, понятно, – сказал молодой режиссер-новатор, – будет вращающийся круг и…” Тут он перечислил все, что с такими мучениями придумали. Мы с Дэвиком переглянулись и молча, не сговариваясь, повернули обратно в театр. Снова бессонные ночи, но в результате родилось замечательное решение».
Вернувшись в макетную, Давид заметил, что осталось только три дня. «Нет, еще целых три дня!» – уточнил Варпаховский. Ночью подошли к шахматному клубу. На демонстрационной доске осталось мало фигур. Висела табличка: «Партия отложена». Давид вновь завел свою пластинку: что, если Леонид Викторович пригласит Рындина. Он согласится – Театр Франко знаменитый. Или вдову Всеволода Вишневского – Вишневецкую, которая вместе с Фрадкиной делала декорацию «Оптимистической» – первую в истории театра (в 1933 году) до Таирова, здесь, в Киеве, в Русском театре в постановке Владимира Нелли… И будет отлично… И пока не поздно…
Но Леонид Викторович винил только себя самого: художник здесь ни при чем, режиссер, мол, обязан… Он за все несет ответственностьи т. д.
«Положение, – рассказывал Боровский, – действительно становилось угрожающим. Тем более, что Леонид Викторович был доволен выбранными артистами и ходом репетиций. Репетировали днем и вечером. Бросать ему явно не хотелось…
Перечеркнул я в столбике последнюю цифру. Завтра Леонид Викторович возвращается в Москву… Поздним вечером мы покидали кабинет Гната Юры. Надели плащи, уходя, присели и в последний раз глянули в пустой подмакетник. В нем, как на поле боя, валялись остатки каких-то от чего-то кусочков… Встали… Двинули один кусочек… Соединили с другим… Чуть приподняли… Посмотрели друг на друга, но с нарастающим радостным удивлением… А если так? А если этак? Вот, кажется, то, что искали… На этот раз уж точно идея в “кармане” – и в его, ну и в моем тоже. По дороге, перебивая друг друга, развивали идею. Посмотрели, как там держится Таль, и, мол, утро вечера мудренее, и нужно спать. Вполне заслужили. “Почему мудренее, – думал я уже дома, быстро засыпая. – А сегодняшний вечер чем плох?” Утром зашел в гостиницу за Варпаховским, чтобы вместе пойти в театр и по дороге обсудить вчерашнюю находку. Действительно ли она хороша, или это было наваждением уставших режиссера и художника. Леонид Викторович в отличном настроении. Бодр, одет и уже завязывает “бабочку”. Пораженный, я смотрел на стол: линейка, циркуль, отточенные карандаши разного цвета, разработанные схемы многообещающих трансформаций родившейся вчера идеи… Ох, как мне стало стыдно! Это я должен был ночью не спать. Это мне полагалось чертить, рисовать, разрабатывать и утром ему показывать многообещающие… Да уж, утро действительно для меня стало “мудрым”».
Варпаховского и Боровского роднила невероятная сила воздействия «волшебной коробочки». Как только они перешагивали порог театра, оказывались на сцене, они немедленно перерождались. Не чувствовали никакой усталости, быстрее начинало работать воображение. Давид, как и Леонид Викторович, не знал, какая мощь открывала вдруг кладовые с запасом наблюдений, жизненных эпизодов и характеров.
Боровского Варпаховский, считавший важнейшим качеством таланта художника искренность и утверждавший, что конъюнктурные соображения, приспособленчество, догматизм никогда не приводили и не приведут к художественным победам, оценил сразу.
«В содружестве Варпаховский – Боровский, – говорит Борис Курицын, – для обоих было важно умение предельно рационально распорядиться сценическим пространством. Боровский сценическое пространство конструирует. В его сценографии нет мягких линий. Она конфликтна. Каждая деталь одновременно служит и актеру, и выявлению смысла эпизода или целого спектакля. Огромную роль играет фактура, из которой художник сооружает свои декорации: дерево, металл и шинельное сукно в «Оптимистической трагедии», дерево и рогожа в “На дне”».
Вместе Варпаховский и Боровский сделали не так уж и много спектаклей, всего семь. В Киеве «Оптимистическую трагедию» в Театре имени Ивана Франко и «На дне» в Театре имени Леси Украинки. «На дне» в Софии. В Москве во МХАТе – «Дни Турбиных», в театре Станиславского – «Продавец дождя» (последняя совместная работа, датированная 1973 годом), в Малом – «Оптимистическую трагедию», в Вахтанговском – «Выбор» Арбузова.
Было еще три невыпущенных спектакля.
