И вновь – Его величество Случай («случай», «повезло», «заманчиво», «пацаны», «рифмуется», «потрясающе» – любимые слова-определения Давида). «Тогда, – вспоминал Боровский, – и появился в макетной человек, встреча с которым стала впоследствии для меня едва ли не самой решающей в профессии и в жизни».
Леонид Викторович Варпаховский проводил репетиции новой своей постановки в соседнем с макетной комнатой зале.
О судьбе Варпаховского Давид, как и все в театре, знал очень мало. Что ученик Мейерхольда, что был магаданским узником более пятнадцати лет. В 1956 году Боровский, как и многие, уже понимал, что такое «магаданский узник». А кто такой Мейерхольд – оставалось загадкой. Фамилия, правда, действовала неотразимо…
Итак, Леонид Викторович, судьбоносный, безусловно, для Боровского человек, зашел в макетную, когда Давид, по его словам, тупо смотрел в пустую дыру «волшебной коробочки». Поинтересовался, над чем молодой человек трудится. Боровский показал макет первой декорации.
«Глаза Леонида Викторовича, – вспоминал Давид, – сверкнули и сузились.
Он похвалил».
Боровский в ответ стал довольно жалобно рассказывать об испытываемых трудностях. Варпаховского его мучения удивили: «Повторите точно планировку первого интерьера. Вы же говорите, что сосед живет под вашим героем».
«Гениально!» – прошептал Давид. Он вспоминал потом: «И как это мне в голову не приходило? Это было удивительно верно и просто…»
Давид рассказывал, что Леонид Викторович, работая с которым Боровский по-настоящему понял, кем может быть в спектакле художник, тогда ошибся дверью и в макетную заглянул случайно… И как не поверить в то, что случайность – всего лишь высшее проявление не нами создаваемой, а потому совершенно необъяснимой закономерности?..
Боровский не уставал повторять, как повезло ему – в Киеве, в самом начале пути, – на встречи с замечательными людьми, определившими во многом течение всей его жизни.
«Но Петрицкого или Варпаховского, – поинтересовался у Боровского интервьюер из «Известий», – вы в каком-то смысле сами для себя выбрали». «Нет уж, – ответил Давид. – В данном случае они меня выбрали. И это была счастливая судьба».
Леонид Викторович, безусловно, возглавляет список людей, судьбой «подаренных» Давиду Боровскому. Варпаховский заменил Давиду отца. И речь не о восполнении отцовской ласки, которой мальчик в силу сложившихся жизненных обстоятельств был лишен фактически напрочь, а об отцовских советах. Советах мужчины, тем более такого, как Леонид Викторович, столько пережившего. Советах не назойливых, не поучающих, а – объясняющих и подталкивающих к размышлению.
«Всегда, – описание Боровским Варпаховского, – одет с иголочки. Без галстука-бабочки – никогда не видел. Разве что в Пярну, когда он играл в теннис. Ставя “Оптимистическую трагедию”, просил артистов на репетиции надевать рабочую одежду, ибо он не совсем уютно себя чувствует, заставляя их ложиться на станки, ползать, падать, кувыркаться и прочее. Артисты, обещая к следующей репетиции переодеться, с редким упорством (за исключением двух-трех) приходили на сцену в своих костюмах. Исчерпав терпение, перед постановкой батального эпизода Леонид Викторович неожиданно лег на пол и несколько раз перевернулся. Все оцепенели… Элегантный, в светлом в этот день костюме и, разумеется, в “бабочке”, немолодой человек… Леонид Викторович встал, даже не отряхнувшись, подошел к режиссерскому столику и мягко, но решительно начал репетицию…»
…1949 год. К бухте Нагаева подходит пароход, на борту которого стоит родная сестра Леонида Викторовича с двумя детьми, почти одногодками, родным сыном Варпаховского Федором и сыном сестры Андреем. Сын и племянник, вглядывавшиеся в темно-серую толпу встречающих, никогда не видели отца и дядю. Выделялся в толпе мужчина в пальто и в шляпе. В том месте, где сходится воротник сорочки, чернел бантик. Уж очень эта «бабочка» бросалась в глаза. Наверняка единственная на всю Колыму. «Мне представляется, – говорил Боровский, – что эта легкомысленная “бабочка” была там знаком вызова. Чертой сопротивления судьбе. Сохраняла человеческое достоинство и неистребимый артистизм».
