Боровский рассказал по этому поводу историю, свидетелем которой он оказался, когда Любимов решил ставить «Дом на набережной». Какие только имена этому Дому в народе не давали: «Катафалк», «Оскал Сталина», «Смерть шпионам», «Общежитие Кремля», «Кремлевское кладбище», «Каземат на Берсеневке»… Тогда, при подготовке спектакля, возникла идея записать несколько рассказов об этом самом доме. Тех, кто жил в нем в разное время.
Одним из первых приехал в театр Михаил Давыдович Вольпин. Писатель и соавтор Николая Робертовича Эрдмана. Оказалось, что он когда-то в том Доме проживал. Театральные радисты установили магнитофон на столике – перед большим письменным столом Любимова. По одну сторону от сидевшего в центре Юрия Петровича Михаил Давыдович, по другую – автор «Дома…» Юрий Валентинович Трифонов.
Вольпин, бывший зэк, начал свой рассказ издалека, из Сибири. Срок его ссылки кончался в 1937 году. И он мечтал о том, что, освободившись, обязательно домой поедет в мягком вагоне. Копил деньги. Такая вот была идея-мечта. И действительно, выйдя на свободу, он поехал-таки в мягком вагоне. Купе в таких вагонах на двоих. И вторым в этом купе оказался ехавший в отпуск начальник соседнего лагеря. Начальник был потрясен и долго не мог прийти в себя от того, что рядом с ним – в мягком вагоне! – едет зэк.
И вот Михаил Давыдович деликатно, даже с юмором, стал рассказывать про этого злодея, начальника лагеря. Помрачневший Юрий Валентинович не выдержал: «Позвольте, позвольте, но это же палачи». И Вольпин, по свидетельству Давида, ответил: «Ведь это случайно, что я зэк, а он палач. Наше общество настолько непредсказуемо и абсурдно, что могло случиться и наоборот: я бы стоял с винтовкой, а он – за колючей проволокой». Трифонов расстроился окончательно: «Вы хотите сказать, что нет никакой разницы?..» – «Ах, Юрий Валентинович, оставьте. В этой считалке “ене, бене, раба…” и так далее мне просто не повезло, выпало “зэк”. А выпади другое…» Юрий Валентинович встал. Спор разгорелся не на шутку. Забыли о том Доме, который на набережной… Трифонов сам не был репрессирован, но арест отца и его гибель простить не мог. А Вольпин – сидевший. Разница немалая. Он был бесконечно обаятелен, говоря о страшном катке, под которым все оказались, в этом своем: «Оставьте, просто так выпало…»
«Я, – вспоминал Давид, – слушал спор двух замечательнейших людей. Настоящих интеллигентов. Юрий Валентинович побелел от негодования. Он был беспощаден. И я, безусловно, был на его стороне. Но Вольпин, Вольпин, отсидевший срок, не просто так философствовал о палачах и жертвах, он был такой спокойный, мягкий и убедительный. Скорее всего, он рассуждал как христианин. Как Лука из “На дне”? На вопрос: “Что-то ты, дедушка, мягкий такой?” – он ответил: “Мяли много, оттого и мягкий”. Кстати, вот и Варпаховский вернулся после семнадцати колымских лет, сохранив светлое любопытство к жизни. Сохранив чувство юмора. Не верилось, что вернулся он из ада».
Юрий Домбровский, из писем которого было известно, что Варпаховский в лагерях рассказывал исключительно о Театре Мейерхольда, пришел к своему другу, замечательному художнику Борису Биргеру и, как пишет в эссе о Домбровском сын художника Алексей, рассказал ему следующее:
«Представляешь, Борис, работал в Ленинке, вышел перекурить – и вдруг встречаю человека, который подписал донос на меня и из-за которого я получил очередной срок. Сколько лет я мечтал, как встречусь с ним и что-то с ним сделаю! Я ему и сказал: “Пойдем выйдем” Он покорно, ни слова не говоря, пошел; завернули мы в закуток переулочка за библиотекой. И тут он кинулся на меня чуть не в истерике: “На, мордуй, убивай! Знаю, что заслужил! Но ты одиноким был, а у меня семья, дети! Если бы тоже был одиноким, может, и не подписал бы! Но что бы с моей семьей было?!”
И я отряхнул ему пиджак и сказал: “Да ну, ладно, пойдем выпьем”. Пошли в рюмочную неподалеку от библиотеки, там выпили, поговорили».
Вполне вероятно, что «изумительно добрый», многое понимавший и многим прощавший Домбровский не судил жестко слабых и сломленных системой людей по той только причине, что помнил о последнем своем сроке, полученном после доноса на него женщины, которую писатель любил и которой безмерно верил.
Из воспоминаний «колымской Виолетты» – жены Леонида Викторовича Иды:
«Его отправили во Владивосток, на пересылку. На этой пересылке, как говорили, в одном из соседних бараков умер Мандельштам. На пересылке заключенные оставались недолго – около месяца, а потом их грузили на знаменитый “Дальстрой”, пароход, который возил живой товар. Когда гнали к “Дальстрою”, Леонид Викторович помог одному из своих товарищей добраться до парохода, тот уже почти не мог идти. Много лет спустя, в марте 1956-го, он получил от него письмо.
