Боровский вспоминал, как отправился из Киева в Ленинград и посмотрел спектакль по Брехту, поставленный польским режиссером. «Там, – рассказывал он Анатолию Смелянскому, – было множество блестящих решений, лица будущих жертв превращались в белые маски, все это очень нравилось, но, как бы сказать, не входило в соприкосновение с моим личным опытом. Это было не про меня. И буквально через пару дней в Москве я попал в тесный зал Вахтанговского училища, как-то протиснулся без билета, увидел портрет Брехта, лозунг “Театр улиц”, а потом молодой парень начал петь зонг, и меня как электричеством пронзило. Мне казалось, что песня не только про меня, но и на меня прямо нацелена, направлена. Это был какой-то театральный удар, которого я раньше не испытывал. Это задевало очень лично, был разрушен барьер между залом и сценой. Театр не притворялся жизнью, он был театром, актеры были лицедеями, которые прекрасно сознавали, кто перед ними сидит. У них была какая-то агрессия по отношению к партеру, к роскошной публике. Они ориентировались на галерку, на тех, кто стоял на ногах, а не сидел удобно в креслах. Есть громадная разница между прямым общением и общением “вообще”. Актер в иллюзорном, правдоподобном театре в зал смотрел, как в окно. А тут, у Любимова, в первом же спектакле было то, что можно назвать прямым общением. Это и задевало за живое».
Можно предположить, что Давид Боровский косвенно «загорелся» «Таганкой» именно тогда, когда в тесном зале училища «загорелся» Любимовым. Юрий Петрович уже тогда произвел на него впечатление не как актер, решивший вдруг заняться режиссурой, а именно как режиссер.
За превращение группы студентов-щукинцев в театр, за то, чтобы не разбрелись они по разным коллективам, хлопотали многие известные люди, посмотревшие спектакль «Добрый человек из Сезуана» и влюбившиеся в эту работу. В воспоминаниях по этому поводу мелькают Константин Симонов, Борис Бабочкин, знаменитые физики, в частности лауреат Нобелевской премии Петр Капица. Георгий Флеров… Физики не только настаивали на создании в Москве нового театра, основу которого должны были составить артисты из «Доброго человека…», но и предлагали – на тот случай, если этот вариант не пройдет, – план «Б»: создание в Дубне в доме культуры «Мир» областного театра с режиссером Юрием Любимовым и артистами из «Доброго человека…».
И это предложение ученых, написавших письмо в Министерство культуры и подписавших статью для газеты «Советская Россия» (статья, впрочем, не была опубликована), рассматривалось, но прошел в итоге вариант «А», определивший вчерашних студентов во главе с Любимовым в совершенно непопулярный в Москве Театр драмы и комедии рядом с метро «Таганская».
Вариант «А», то есть появление Театра на Таганке, а попутно и появление статьи Симонова в «Правде» пролоббировала Людмила Целиковская, фактическая жена Юрия Петровича, используя дружеские отношения с Микояном, сложившиеся еще в пору ее первого замужества – с архитектором Каро Алабяном.
Поддержка «Доброго человека…» заметными фигурами не могла не навести Юрия Петровича на мысль о необходимости окружения себя и театра людьми, в меру известными и влиятельными, в творческом отношении – мощными, в политическом – убедительными.
Не стоит, впрочем, забывать, что руководителем актерского курса, некоторые выпускники которого стали «кирпичиками» Театра на Таганке, был не Любимов, а известная актриса Вахтанговского театра Анна Алексеевна Орочко. Любимов же поставил с этим курсом прогремевший на всю Москву студенческий спектакль, на котором побывали многие известные люди, в частности Дмитрий Шостакович, Юрий Завадский, жена Хрущева Нина Петровна…
Константин Симонов похвалил постановку в «Правде», в том числе – таким заключением: «Я давно не видел спектакля, в котором так непримиримо, в лоб, именно в лоб… били по капиталистической идеологии и морали и делали бы это с таким талантом».
Показанное на сцене «Таганки» стали называть «политическим ревю», сравнивать театр с «Синей блузой». Василий Аксенов мягко говорил о «таганском карнавале». Постоянно слышались утверждения, что «это вообще не театр». Звучало презрительное «эстрада, да и только».
Со следующим после «Доброго человека…» спектаклем – «Герой нашего времени» – дело, надо сказать, не пошло. Явная неудача. «Надо было, – объяснял Любимов, – смелее корежить, а я так все боялся господина Лермонтова обидеть…»
С появлением Давида Боровского в Театре на Таганке все это постепенно стало испаряться. Кречетова говорит о «сценической робости» ранней «Таганки», преодолеть которую и выпало Боровскому.
