Перед отъездом из Москвы они с Мариной уже сложили нехитрый скарб. Давид занялся билетами на поезд до Киева, как вдруг в общежитии раздался телефонный звонок. Поздоровавшись, завлит Театра на Таганке Элла Петровна Левина сообщила Давиду: «Юрий Петрович просит вас зайти».
«Я пришел в назначенное время, – вспоминал Давид. – Любимова в театре не было. Сел ждать в узком коридоре перед открытыми дверями завлита и секретаря. Как я потом отметил, открытые – почти все – двери передавали общую атмосферу открытости. Мне, с моим академическим прошлым (речь о Театре имени Леси Украинки. –
Тук… Тук-тук-тук, тук-тук… Писали куда-то письмо. Затем – сжигание черновиков. Я понял, в этом театре любят жечь. И глаголом – тоже. Меня постоянно спрашивали, к кому я пришел. И я каждый раз повторял: “Мне назначили”, как в булгаковских “Записках покойника”».
Давид не раз потом акцентировал внимание на том, что «был “заражен” таганским духом вольности, художественной дерзости и озорства». Ни с чем подобным он, выросший в академическом театре, нигде раньше не сталкивался. Да и другие театры, с которыми Боровский сотрудничал и в которых служил, были достаточно строги и серьезны. Его поражало, что двери в кабинеты главных режиссеров и директоров всегда были плотно закрыты. Войти не так-то просто. А на «Таганке» – все нараспашку. Кабинеты Любимова и Дупака (расположенные один против другого) чаще всего были открыты. Входи, говори, предлагай.
«От такой таганской анархии, – вспоминал Давид, – я уставал и спасался бегством в Киев. А на следующий же день тихой киевской жизни меня неудержимо тянуло обратно в Москву. И главным мотивом этой тяги, конечно же, были Любимов и его театр».
«Таганка» с ее атмосферой раскрепощения, равноправия, коллективного творчества запала в его душу. Это было, как говорит его сын Саша, «что-то очень близкое по духу, эстетике, пониманию пространства, значению слова…» Помимо этого, Боровского привлекало отсутствие интриг и склок. Так он, во всяком случае, воспринимал театр в пору знакомства с «Таганкой». И – не обманывался. Пусть после возвращения Любимова в Москву и политических перемен, изменивших и страну, и людей, Каталин Любимова и говорила о том, что театр с самого начала раздирали интриги и много крови Юрию Петровичу испортили выходки эксцентричных актеров. Тогда, когда в театр пришел Давид Боровский, этого не было и в помине. Не было и потом. Долгие годы…
Любимов объединил вокруг дела всех, кто был рядом, привлекая все новых и новых единомышленников. Боровский – из того таганского призыва. Юрий Петрович в те времена умел не только слушать, но и слышать.
«Художник, без которого “Таганка” не стала бы такой “Таганкой”, – Давид Боровский, – говорит Вениамин Смехов, – согласился переехать из Киева в Москву, когда ему показалось, что здесь вообще нет закулисных игр, а есть только игра на сцене».
Постоянная репетиционная круговерть, в которой все были на «Таганке» главными и все – статистами, буквально гнала Давида в театр: искать, искать, искать! А затем, после завершения поиска, вдруг, не по указке, а благодаря внезапно нахлынувшему озарению, изменить найденное, переменам, казалось бы, не подлежавшее. И «Таганка», возможно, прекратила бы свое существование раньше, если бы не вспыхнувшее внезапно (спасибо Варпаховскому!) сотрудничество Любимова и Боровского.
Не дождавшись тогда Любимова, пришел Боровский и на следующий день. И опять Любимова не было. Мелькнуло в коридоре: «Он в инстанциях». По обрывкам фраз Давид догадался, что «Таганке» запретили репетировать есенинского «Пугачева».
…К Давиду, ожидавшему Любимова в коридоре, подошел режиссер и секретарь парторганизации театра Борис Глаголин. «Юрий Петрович, – сказал он в малюсенькой комнатенке с сейфом в углу (в ней Борис Алексеевич раз в месяц принимал партийные взносы у коммунистов театра), куда завел Боровского, – просил вас почитать эту пьесу. Я хочу предупредить: на нее нет разрешения, хотя повесть напечатана в “Новом мире”. Когда прочтете, Любимов с вами встретится».
Давид помчался в общежитие и сразу начал читать инсценировку по повести Бориса Можаева «Из жизни Федора Кузькина», опубликованной в 1966 году в «Новом мире» № 7. «Чем дальше, – вспоминал, – я читал, тем больше энтузиазм мой улетучивался. В инсценировке все уже было продумано: и какие декорации, и что справа, и что слева. Вот что помню: приходят зрители и видят – на занавесе нарисован план района, того, где происходит действие. Нарисована изба Кузькина… Ну, словом, будто из журнала “Крокодил”. И сразу давалось понять, что играть будут комедию. Это было так плохо, что я растерялся».
