— Родом я с Украины, из Шепетовки, — охотно начал повествовать Антон Станиславович. — У нас все играли в роду. Дед Иван играл на скрипке украинские песни, и отец на свадьбах всегда народ веселил, меня сызмальства приучал к смычку и струнам. Потом я у пана Янушевского четыре года практиковался. Тоже стал играть на свадьбах. Приработок как-никак, копейка в хату. Мамка иконам кланяется, меня ласковым словом одаривает: «Скрипалик ты мой, соловейко невгамовный…»
В общем, жить стало лучше, жить стало веселей. А тут война заполыхала. И попал я как белка в колесо: то бои, то госпиталь. Вошли мы в Германию. Злость, конечно, великая на германца. Иногда и на мирном населении срывали мы злобу, иногда кой-какой трофей прихватывали, припрятывали в своём обозе: кто швейную машинку, кто аккордеон, кто часики настенные. Вот в одном городке я и нашёл её, любимую. Висела, вот как сейчас, сиротка, над кроватью. Тронул я её смычком — сердце захолонуло: поёт, как живая. Подумал я, подумал и решил — возьму. Дом-то этот брошенный, хозяина нет, может, на войне сгинул. Ну, а они-то, немчура поганая, сколько добра у нас вывезли, сколько душ безвинных загубили…
Запеленал я её в полотенце, портянками чистыми обмотал, в рубаху новую нательную укутал и в солдатский сидор, в вещмешок, стоймя поставил; не положил, а именно поставил. И пошли мы с ней. Эх, дороги, пыль да туман… Уцелела скрипочка. Дожди весенние не пошкодили, под бомбёжку попали с ней — выжили, только трещинка на деке верхней образовалась, сейчас уже шире пальца. Но играет, завтра услышите, сегодня б можно, да я выпивши никогда не прикасаюсь к инструменту. Нельзя, дед Иван запретил…
Ночью мне не спалось. Чего только не передумал! Утром искупался в озере, чаю попил, спросил разрешения взять в руки скрипку. Взял бережно, вынес на свет, на солнце, снова стал вовнутрь заглядывать. Помимо той надписи, что прочитал вчера, увидел и другие строки на пожелтевшей бумажке, аккуратно приклеенной к внутренней стороне нижней деки.
Вот эта надпись полностью. Я старательно переписал её в записную книжку:
Antonius Stradiuarius. Cremona.
Faciebat Anno 1681
Von der Vogtlandischen
Musikinstrumenten — Fabrik
Hermann Dolling ir.
Markneukirhen i.s.
Немецкий язык со мной с детства, с войны, а закрепил я его уж позже, в университете. Итак, слово «Vogt» значит «наместник». Выходит, что скрипка — как бы дело рук наместников, наследников славы Великого мастера, иначе говоря, скрипка недавнего времени, изготовленная в Германии на музыкальной фабрике Германа Доллинга, взявшей себе имя Антонио Страдивари.
Вот так! Сенсации не произошло…
В полдень, собрав массовку, в которую я включил Надю и Галину — дочерей Куликовского, мы выехали на моторке на небольшой зелёный остров, и там, на пологой песчаной отмели, у притихшего озера Онего, обратясь лицом к пляшущим вдалеке солнечным зайчикам, Антон Станиславович заиграл полонез Огинского.
После съёмки поплыли в посёлок, приплыли почти к самому дому. Жена Антона Станиславовича приготовила обед… Откушав, стали прощаться.
— Так что мне делать с этой скрипкой, товарищ корреспондент? — спросил меня со вздохом и какой-то давней тревогой старый солдат.
Сказать, что скрипка поздней работы и сделана она на немецкой фирме имени Страдивари, у меня не поворачивался язык. Зачем огорчать?
— А что, просят продать? — спросил я.
— Как осы на спелый арбуз летят. Но я-то понимаю, скрипка Страдивари есть народное достояние. Может, в Москву её отвезти?
И тут я, сам не знаю почему, сморозил глупость: попросил его написать бумагу следующего содержания:
«Расписка.
Я, Антон Станиславович Куликовский, обязуюсь никому и никогда не продавать мою скрипку мастера Страдивари. Эта скрипка должна принадлежать нашему государству».
Подпись, число. Листок из школьной тетради в клеточку. Кладу в свой портфель…
…Кинорепортаж в Москву, на Центральное телевидение, разумеется, я не послал. А по нашему, родному Карельскому телевидению, он прошёл. Кажется, его даже отметили на летучке. О том, где и когда сделана скрипка, я в репортаже чётко не ответил, сказав уклончиво, что, дескать, требуется заключение специалиста.
Многие ко мне тогда подступались: скажи да скажи, подлинный Страдивари или нет? Прижали меня к стенке и двое моих давних друзей, оба скрипачи симфонического оркестра, он тогда входил в состав нашего Комитета по телевидению и радиовещанию. Стали расспрашивать, допрашивать.
— Да фабричная она, ребята, — успокаивал я их.
— И всё же надо ехать, — сказал один.
— Необходимо самим убедиться, — сказал другой.
— Поезжайте, парни, — согласился я. — А если не Страдивари, то тогда порвите вот эту злополучную расписку хозяина. И пусть сам решает отныне, что делать с инструментом.
