Луизиана, Калифорния, Техас. Запомнилась Оклахома: тогда это была нефтяная столица США. Конечно, у них было чему поучиться: успехи в геофизике, отличные приборы, оборудование, современные буры. В общем, время, проведённое у американцев, не было потрачено зря. Обо всём, в том числе и о наших успехах — теперь я мог сравнивать их с американскими — я доложил Орджоникидзе по приезде. Мы выбрали верный курс, уделяя геологии, геологу главенствующее место. Геолог может и должен знать, где нефть. Настоящий геолог может сказать, что было с землёй три миллиарда лет назад. Геолог познал закономерность залегания полезных ископаемых. Геолог — гордое слово!
Были и другие встречи после моего возвращения. Меня поддержал во всём великий наш геолог Иван Михайлович Губкин — отец нефтяной геологии России.
Как хорошо мы сделали, что молодёжь начали звать за собой, подняли весёлое знамя романтики! Костёр, палатка, душевные песни, геологический молоточек! Искать и не сдаваться!
Во мне по-прежнему жил тот шустрый человечек — я кочую по стране, внедряю, консультирую, пишу статьи, книги. Летит мой паровоз на всех парах, и вдруг — стоп! Остановка. Первая станция — Лубянка. И пошло-поехало. Вешают на мою шею вредительство, шпионаж и всякую всячину. Весь этот кошмар не хочу ворошить, от него у меня стынет в груди, а жена говорит, что я во сне плачу…
Что делать? Держусь, молчу. У кого просить защиты? Орджоникидзе нет, Ломова нет, старик Губкин тоже на волоске висит.
И всё же кто-то не дал меня расстрелять. Позже мне не раз «товарищи» в голубых фуражках намекали, а потом даже открыто говорили, что меня, дескать, спас, помиловал лично Лаврентий Павлович. Заменил расстрел на лагерь.
В сентябре 1938 года сослали меня в Воркуту, оттуда в Ухту перевели. Лагерей там было, знаете, сколько? Плохо мне жилось всего месяца два. А потом выдернули, как редиску из грядки: нечего, мол, тачку катать, давай, ищи нефть в Республике Коми. Тогда этот край был под чёрным крылом НКВД, они тут хозяйничали.
И начал я искать нефть. Пошла как бы прежняя знакомая жизнь геолога, только с немым, зашитым ртом.
Вскоре я уже ходил без охраны, оказали большое доверие. О моих открытиях тут же энкаведисты докладывали в Москву.
Академик Ферсман дал отличный отзыв с прекрасной оценкой моей работы. В 1940 году меня досрочно освободили из лагеря, но оставили на поселении. Много лет я проработал старшим геологом Ухтинского комбината.
В войну подружился с Папаниным. Тот уговорил меня искать нефть на берегах Ледовитого океана, обещал дать орден Ленина, но не вышло у него, дали поменьше — орден Трудового Красного Знамени. Небывалое дело — орден вчерашнему лагернику.
Война ускорила движение нефтяного локомотива. Мы искали и находили. Искали без устали: понимали — нефть, солярка, бензин нужны фронту.
Незаметно наступил 1947 год. Занимаюсь привычным делом. Живу в Ухте без права выезда. И вдруг ночью приходят голубые фуражки: завтра вылетаем в Москву, захватите карты освоенных и разведанных нефтяных месторождений. Летим, в самолёте нефтяные начальники республики, они же — работники НКВД. Прилетаем, везут меня в гостиницу. Из номера не выходить, никому не звонить. Поставили стражу у двери номера. Потом свезли в магазин, купили костюм, рубашки, галстук, ботинки. Так прошла неделя. Вдруг — завтра к ночи ждите машину. Приходит машина, в ней наши республиканские нефтяные начальники в штатском. Куда, зачем едем, не говорят. Приезжаем в Кремль. Тут они сообщают: товарищ Сталин проводит совещание с геологами-нефтяниками страны, товарищ Сталин лично хочет знать, какие у нас в СССР имеются в наличии запасы нефти.
Товарищ Сталин ничем особенным не поразил меня. Разве что рост небольшой и лицо всё в тёмных пятнах. Великие у нас мастера фотографы, слава им и вечная благодарность за то, что нам всегда показывали благообразное, чистое, задумчивое лицо Вождя.
Докладывали по очереди все нефтяники страны, по республикам. Меня предупредили: пять минут и ни секундой больше. Я быстро развесил карты, отдельно вот эту, небольшую. К вашему приходу я достал её из сейфа. Сообщил, сколько чего открыто за последние десять лет. Подчеркнул, нажал голосом: «за мои десять лет». Сталин ходил рядом, курил трубку, искоса поглядывал то на меня, то на мои карты.
— Много там нефти, на Севере? — спросил он тихо, будто заговорщик.
— Баку и Ухта — родина замечательной нефти. Хватит нам, внукам и правнукам. Открыт Вуктыл — огромная кладовая.
— Далеко от Туруханска эта кладовая?
— Далековато, но на одной широте.
— Я правильно понял, вы там, товарищ Кремс, с 1938 года?
— Так точно.
— Ну, вот видите, сколько вы открытий совершили. Что бы мы без вас делали в этих диких местах? — Сталин сказал это улыбнувшись, подошёл к моей карте и старательно очертил красным карандашом новые месторождения.
Вот его рука, его карандаш, поглядите. Карту храню, как память о встрече с тем, кто меня посадил.
Через несколько дней, а мы всё время совещаемся в министерстве, приносит дежурная голубая фуражка газету «Правду»: мне присуждена Сталинская премия. Вот так.
