— Дело в том, что я подружился с Лидией Андреевной. Пел ей в Москве. Рассказывал о своей жизни, о военной службе на севере. И тут она вспомнила, что ей в Мурманске один солдатик рассказывал о своём товарище, обладателе сказочного баса. Выходит, всё-таки ты рассказал ей обо мне. Как всё странно! Как мы все держим друг друга за руку! Как я тебе тогда завидовал! Ты был на концерте, разговаривал с Богиней. Мы Лидию Андреевну в Москве звали Богиней…
Заходило и никак не могло зайти, закатиться июльское солнышко. Прощальный свет падал на озеро, и ребристые, тихие волны окрасились красным цветом.
Через два месяца Виктор Хорохорин умер. Рак убил его золотое горло.
А Юра Лифшиц переехал в Финляндию.
Эту милую дружную семью я знаю уже, поди, лет сорок. Как придёшь к ним, сразу за стол.
— Давай чаю пить. Пирог брусничный Надя испекла.
Сергей Алексеевич Иконников — сямозерский карел, Надежда Егоровна — пудожская девушка. На войне оба с первого дня, и оба воевали в нашей славной 71-й стрелковой дивизии. Я перед этой дивизией в неоплатном долгу — они меня, одиннадцатилетнего паренька, освобождали в сентябре 1943 года под Прилуками на Черниговщине.
Намедни опять чаёвничал у Иконниковых, и опять разговор о войне. Надежда Егоровна была операционной сестрой 69-го медсанбата, по званию старший сержант, а Сергей Алексеевич — старшина, заведовал делопроизводством в медсанбате. Там и познакомились, там и поженились летом 1944 года. Нынче у них уже и внуки, и правнуки.
— Странное дело, — говорит Надежда Егоровна. — Что было вчера — не помнишь, а что случилось на войне — не забывается.
И стала она рассказывать, а я — незаметно записывать.
Хирург Фёдор Баранов
Сентябрь 1941-го. Отступаем мы. Позади Вяртсиля, Сортавала, Суоярви. Отступаем, а не бежим, отступаем с боями. Потери такие, что не описать. В декабре мы пришли на Беломорканал, заняли оборону и уже больше никогда не отступали. За лето и осень в нашей 71-й дивизии погибли более десяти тысяч человек.
Настроение подавленное, силы иссякают, кормёжка скудная. Многие пали духом. Где-то за Спасской Губой приходит к нам в медсанбат боец. Правая рука поднята, как у школьника, чтоб его к доске поскорее вызвали. Нет у бойца указательного пальца, отстрелен. Обрубок пальца распух, кровь идёт. Я гляжу в глаза парню, как бы спрашиваю: как ты дожил до жизни такой, стерва? Позвала хирурга Баранова.
— Это мне напарник отстрелил, — говорит раненый, — он винтовку чистил, и вот она выстрелила… он выстрелил.
— Так вот, случайно, не целясь, точненько в палец попал, в главный палец, которым мы на курок нажимаем?! — скрипит зубами Баранов.
— Да не самострел это, товарищи. Я знаю, что мне будет за самострел.
— Ну и где ж твой напарник? — спрашивает Баранов.
— Он в разведку послан в сторону Вохтозера. И фамилии его не знаю.
Баранов горько усмехнулся, тщательно осмотрел рану, нашёл следы пороховой гари на руке. В общем, дело передали в особый отдел дивизии. А там разговор короткий — расстрел. Самострелы и дезертирство карались страшной карой. Дезертирства в дивизии у нас не было, а вот самострелы случались, чего уж тут.
В общем, вычеркнула я из памяти того труса. Прошёл месяц, и вдруг приходит этот самый боец к нам в медсанбат, винтовка на плече, улыбается и кланяется нам до самой земли, низко-низко так. Оказывается, Баранов в своём заключении написал, что, тщательно проанализировав рану, он не может с полной уверенностью утверждать, что это случай самострела. Необходимо найти того, кто произвёл выстрел, снять с него показания.
И нашёлся тот боец, тот горе-стрелок, он рассказал, как было дело. К тому же ещё один свидетель объявился. Выяснилось, выстрел действительно произошёл случайно, а пуля попала в руку тогда, когда боец тянул ложку ко рту.
С той поры Баранов, грозный, придирчивый, стал для меня светом в окне.
Чудо из чудес
Волховский фронт, январь 1943-го. Подъезжает полуторка, из кабины медленно вылезает военный в полушубке, кличет санитаров. Санитары кладут его на носилки, приносят к нам в палатку. Раненый подаёт мне карточку с красной полосой: это значит срочно принять и срочно оперировать. Ранение в живот.
Сняли с него полушубок, шапку. Раненый оказался крепким, полноватым мужчиной, что на фронте было редкостью. Диагоналевая комсоставовская гимнастёрка, а по званию — старшина. Может, начпрод какой или писарь штаба. Стонет, глаза закатывает, требует операцию. Осмотрел его хирург Баранов — тоненький осколок торчит в коже живота, ну почти снаружи. Баранов хмыкнул, пинцетом дёрнул, бросил осколок в тазик. Старшина просит меня завернуть осколок в ватку, возьмёт на память.
Я бинтую его рану, Баранов собрался уходить, и тут входит боец, двумя руками держится за живот.
— У меня кишки в гимнастёрке, над ремнём, — говорит он.
— Да ты что нас дурачишь! — закричал Баранов.
