Подхватили мы бойца, положили на стол, сняли ремень, подняли гимнастёрку, и точно — кишки вылезли, вот они перед нами. Шёл с передовой сам, без помощи шёл, километра два топал, сознание не потерял, не замёрз. Осколок брюшину распорол, и он, бедолага, нёс свой кишечник в гимнастёрке.
— Вот кому машина нужна! — закричал Баранов старшине, который тем временем влезал уже в свой новенький полушубок. — Ты, ты на машине прикатил, а этот с кишками в руках сам пришёл. Он — герой, он — настоящий боец Красной Армии. А ты? Знаешь, кто ты? Вон отсюда!
Настоящий боец Красной Армии выжил. Сделали мы ему операцию. Баранов изо всех сил старался. Хирург он был от Бога.
— Запомни, Надя, — сказал он мне, — этот медицинский случай есть чудо из чудес.
Газовая гангрена
Дело было на Курской дуге. Жара, пыль, бои, смерть. Медсанбат забит. Трупный запах повсюду — в наших палатках, в лесочке, в поле. Запах этот не описать, только тот, кто был в бою, знает. Привезли солдатика — осколочное ранение в правую ногу и как следствие августовского зноя — газовая гангрена. Срочно на операционный стол! Хирург Баранов делает несколько разрезов, я ему помогаю. Надо скорее обеспечить доступ кислорода в раны, тогда гангрена отступит. Интересное дело: когда кладёшь пальцы на больную руку или ногу, чувствуешь, как под кожей рвутся, лопаются пузырьки газа. Ну так вот, разрезали ногу, глянули, а там живая ткань уже цвета варёного мяса. Всё, не спасти ногу. Точка. Сообщаем это солдатику, а тот корчится от боли. Говорим:
— Надо ампутировать.
— Что?
— Ногу отрезать надо. Поздно привезли тебя.
— Ну, коль надо, дак что ж. Режьте.
Ногу отрезала Дина Зиновьевна Френкина — золотые руки, добрейшее сердце. Боль у солдатика сразу отступила, заснул после хлороформа. На следующий день делаю я ему перевязку, всё хорошо, и вдруг вижу — гангрена на другой ноге. Позвала Дину Зиновьевну.
— Глядите, газ и на этой.
Солдатик наш разговор слышит.
— Отрежьте и левую, чего уж тут. Такова моя судьбина, — говорит он нам.
— Э нет, братец, за эту ногу мы поборемся! — крикнула Френкина.
Сделала она разрезы, я забинтовала. Жду не дождусь завтрашнего дня. Прошли сутки, развязала я бинты — нет газа! Побежала за Диной Зиновьевной, та обрадовалась, смеётся, как дитя малое, чуть не пляшем тут в палате. Нет газа, нет пузырьков, температура спала. Гладим по щекам бойца нашего горемычного.
— Спасли мы тебе, братик, ногу.
— Так-то оно так, — говорит наш боец, — только к товарищу доктору у меня всё же вопрос имеется: может, и правую можно было спасти?
Ушли мы из палатки, повесив нос. Ну как ему объяснить, как втолковать, что газовая гангрена — это как пожар, как верховой огонь в сухом лесу?
Так заведено предками
— Помнишь, как пахли яблоки в садах на Украине? — обращается Надежда Егоровна к своему Серёже.
Сергей Алексеевич улыбается.
— Там, под яблонями, ты меня, кажись-то, впервые и поцеловал.
Глаза Серёжи увлажняются, и тихая слезинка ползёт по щеке.
— Село называлось Дегтяри, на Черниговщине, — говорит, прокашлявшись, Сергей Алексеевич. — Сентябрь 1943-го, освободили Прилуки. Тебя освободили, — кивает он в мою сторону. — В Дегтярях мы неделю стояли. Это в десяти километрах от вашего партизанского лесочка. Я недавно по карте проверял.
— Так вот, развернули мы медсанбат, — берёт разговор в свои руки Надежда Егоровна. — Пять двухмачтовых больших палаток да ещё пяток одномачтовых, как положено. Расположились в колхозном саду под яблонями, как-никак всё же маскировка, вдруг немцы налетят. Перезрелые большие жёлтые антоновки падают на брезентовую крышу. Мы вначале пугались, стоя у операционного стола. На фронте всего боишься. Так вот — утро, тепло, солнышко. Подъезжает полуторка. Выскакивает из кабины потный майор.
— Немедленно примите раненого. Где командир медсанбата?
Проводила я майора в нашу штабную палатку. Оказывается, раненый-то не простой — Герой Советского Союза. Не из нашей 71-й дивизии, а из соседней. Ранение тяжёлое в живот, надо срочно оперировать, дальше везти никак нельзя. Осмотрели наши хирурги, покачали головами. Герой был уже без сознания. Взяли его на операционный стол, на столе он и помер.
Заместитель командира медсанбата по политчасти Журавлёв говорит Серёже моему: «Пойди, старшина, по селу, найди плотника. Героя надлежит в гробу похоронить». А хоронили-то мы как: в чём был солдатик в смертный час, так в том и в землю. Умер в палате — хоронили в исподнем. Умер сразу, ещё в сортировке, непереодетый — хоронили в окровавленной гимнастёрке, в ботинках. Полушубки, валенки нам велено было снимать с умерших. Пошла и я с Серёжей по селу. Нашли плотника, седой дедок, но ещё крепенький. Объяснили: гроб для Героя. Плотник кивал головой, сказал, чтоб завтра в полдень приходили, сделает. Назавтра поехали мы на повозке. Гроб, крышка уже лежали на подворье. Красивый гроб, дерево какое-то незнакомое — не сосна и не ель.
— Это дуб, товарищи освободители. Себе держал, — сказал плотник. — Доски давние, довоенные, выдержанные на горище.
Глядим на крышку, на стенки гроба.
