— Дайте картошечку, родимые! Не ели семь суток.
— Берите. Только она мороженая.
Но вначале я ковшиком воды зачерпнула. Странное дело. Вода после чистого снега показалась мне горькой. Горькая, ну прямо как хина. Фёдор стал хватать картошки. Я к нему.
— Больше двух нельзя, Феденька. Потом наедимся. Как медик тебе говорю, не смей больше двух, худо будет!
Места в медпункте нет. Так я на плиту легла. Плита тёплая, засыпаю, как в сказке. Утром крики, стоны. Вносят раненых. Наши пошли оборону проверять под утро. Видят группу в советской форме — полушубки, валенки, шапки со звёздочками.
— Ребята, не стреляйте! — кричат они по-русски. — Мы свои! Идите сюда!
Оказалось это финская разведка. Стрельбу в упор по нашим открыли. Принялись тут все мы раненых перевязывать. Тогда же в медпункте сказали нам, что эта часть, куда мы прибились, тоже в окружении.
Ночью стали мы выходить, уже все скопом прорываться. Финны почуяли, и началось! Мины рвутся, пули трассирующие летят пунктирчиками над головой. Приказ — с тропы не сходить. Дали по два сухаря. Я и Фёдор ведём раненого комиссара. Сил нет ни у нас, ни у него. Наконец привели нам лошадь, посадили комиссара верхом, к шее лошади привязали. Шли целый день. Ночевали кто где.
Утром прошли немного. Остановка впереди. В чём дело? Слышим, кричат: «Наши, наши!» Вот и кончились муки! Выбрались мы из окружения всей частью. Вышли мы на седьмой шлюз Беломорканала. Комиссар оклемался, кровотечение прекратилось, отвели мы его в школу, где командиры обретались. Сами переночевали в каком-то домике. Покормили нас, чаем напоили. На седьмом шлюзе не было санчасти, и нас отправили дальше, на восьмой шлюз. Идём на своих двоих. Болят ноженьки, сил нету терпеть. Иду и думаю — ещё шажок, ещё два, ещё километр и будет долгожданная санчасть.
Не оказалось таковой и на восьмом шлюзе. Зато двух добрых людей повстречала. Бредём по улице, вдруг:
— Надя! Надя! Я служил поваром в вашем медсанбате…
Паренёк славный оказался, узнал, дал два сухаря. Я один себе взяла, другой Феде.
Вечером пристроили нас на ночлег в медпункте. Место дали на полу. Теснотища. Дух от портянок — хоть топор вешай. Утром слышу — начальник пришёл, спросил, где мы, и тут же стал распекать своих:
— Почему этих двух окруженцев не положили в командирскую палату? Эта медсестра и санитар подвиг совершили — девять дней голодали и холодали, а вырвались. Они-то ведь нашенские, медицинского роду-племени…
Под вечер собрали группу раненых, дали провожатого и повели нас табуном на девятый шлюз. Там медсанбат, там сангородок. Идти одиннадцать километров. Будто пустяк, а шли мы, уж и не помню сколько, часа четыре. Не помню, как и добрались. Федя меня поддерживал под руку, я почти падала.
В медсанбате санитарочка валенки с меня еле стянула, ручками всплеснула. Ноги опухли, красные. Врача позвала — обморожение второй степени. У Фёдора — такая же картина. Стали делать нам перевязки, мазью Вишневского лечить. Как-то глянула в зеркало: и я — и не я. Старуха из зеркала на меня глядит, а старухе всего-то двадцать годочков…
Из медсанбата переправили нас в Сегежу, в госпиталь. Там другую хворь нашли — двухсторонний плеврит. Боком мне вышли девять дней скитаний. Ну да организм молодой, и дело пошло на поправку. Разузнала тем временем, где наша дивизия. Идут дни. Просимся выписать нас, мол, хотим к своим, там мы нужнее, в родном медсанбате. Врач госпиталя в ответ:
— Полечитесь, милые. Отдохните от принятых страданий.
Наконец вняли нашим просьбам, выписали нас. Долго мы с Федей добирались в свой медсанбат. Помню, как наши девушки меня встретили — плачут, обнимают, в столовую потянули.
— Надька вернулась! Надя приехала!
Не успела кашу доесть, боец прибегает:
— Командир медсанбата майор Шапиро срочно к себе требует.
Пошла я вслед за посыльным. Захожу, сидят Шапиро и комиссар медсанбата Баранов.
— Почему жрать пошла, а не ко мне с докладом? — закричал Шапиро. — Где карточка того раненого, которого вы с Тимофеевым оставили на носилках в Повенце? Знаете, что вы, медсестра, сделали? На карточке обозначены номера дивизии, полка, медсанбата! Эти сведения к врагу попали. Они секретные! Я вас отдам под трибунал!
Сидела я, слушала, поглядывала на Баранова. Тот от меня глаза прятал. Когда Шапиро крикнул мне про трибунал, тут я вскочила:
— Отдавайте! Но рядом со мной будете сидеть вы! Вы, комбат, оставили девять человек живых! Кто больше тайну выдаст — карточка мёртвого красноармейца или живой, брошенный вами, человек? Кто обещал прислать автомашину? Кто бросил раненых в лапы врагу? Какие муки они приняли от финнов? Кого судить будут? Вас, командира медсанбата, или меня, рядовую медсестру?
Баранов тут заговорил:
— Нам, Яков Аврумович, надо быть довольными, что Надежда Кошутина вышла из окружения и что в родной медсанбат вернулась. Иди, Надя, отдыхай, сил набирайся.
— Не пойдёт отдыхать, в госпитале наотдыхалась, — перебивает его Шапиро. — Операционно-перевязочный взвод едет завтра на новое место. Приказываю тебе, Кошутина: поезжай со своим взводом и приступай к исполнению обязанностей медсестры.
