— Долгая история. Давай выпьем по глоточку. Мне уже восемьдесят семь, я и раньше, на фронте, не любил водку и сейчас не тянусь к бутылке. Но тут надо. Слёзы необходимо остановить, приструнить их. Мне Надя не разрешает вспоминать. Но вот я изолью душу и легче мне станет. Слушай же мою горькую исповедь, мой печальный рассказ.
Весна 1944 года. Украина. После боёв нашей дивизии вышла передышка. Поступили мы в резерв Ставки Верховного командования. И вот тут двадцать пятого апреля мы с Надей окончательно решили пожениться. Мне двадцать шесть, Наде двадцать три. Оба мы из Карелии, знаем друг дружку с первых дней войны. Свадьбы, конечно, никакой. На фронте это было запрещено. Надя была в нашем медсанбате медсестрой хирургического взвода, а я, как бы сказать понятнее, ну, вроде делопроизводитель хозяйственной части штаба дивизии. У меня делопроизводство и выдача денежного довольствия.
Отдых после боя. Лето. Тепло. Солнышко ясное весь день светит. Для нас с Надей — самые счастливые минуты. Не можем наглядеться друг на друга. Вдруг приказ — нашу 71-ю дивизию перебрасывают в соседнюю Тернопольскую область в город Кременец. Снялись, двинулись. Эх, дороги, пыль да туман. Идут на запад войска. Дали мне «ЗИС-5», трёхтонку. К ней прицепили походную трёхкотельную кухню на колёсах. Прислали охрану — двух бойцов, со мной ещё писарь, сержант Махов, ну и шофёр, конечно. У меня документы, денежные аттестаты офицеров штаба для отсылки их семьям. Поехали. До Кременца около двухсот пятидесяти километров. К концу дня беда вышла с машиной. Гайки на колесе отвинтились, футорки какие-то срезало. Стали голосовать. Одни мимо катят, другие остановятся, да нет у них этих самых гаек. Стоим, кукуем. Устал руку поднимать. Пришлось нам на дороге заночевать. Утром принимаю решение: писарь остаётся у машины за старшего, бойцы охраняют «ЗИС» и кухню, ежели вдруг нападение случится из ближнего леса. Такое уже бывало: Западная Украина, сами понимаете. Я беру документы, еду на попутке в Кременец. Добрался. Нашёл штаб дивизии. Докладываю начальнику АХЧ старшему лейтенанту Шильникову. Так, мол, и так, надо выручать, срочно послать техпомощь. Шильников сходил к заместителю командира дивизии по тылу полковнику Ильину. Там решили утром послать летучку. Помимо нашего «ЗИСа» на дороге ещё одиннадцать машин поломалось. Всех и отремонтировать одним заходом.
А утром дивизию бросили в прорыв. В боях мы были, почитай, что неделю. Бои ещё шли, как объявился писарь. Вскоре на дорогу послали ремонтную летучку. С ней поехал писарь, чтобы указать, где стоит наш «ЗИС» с кухней. Приехали. Ищут, ищут. Да только нет нигде нашей машины. И кухни нет. Не нашли. Не стало их. Будто корова языком слизала. Исчезли и два бойца охраны.
Я, конечно, переживаю. Надя узнала про такое дело, тоже места не находит. Но пока тишина. Однако вскоре вызывают к прокурору Шильникова и меня. Началось следствие. Быстрое и короткое.
— Старшина, вы получили письменный приказ от Шильникова, что назначаетесь старшим команды? — спрашивает меня прокурор.
— Не получал.
— Но вас назначили старшим?
— Да, назначили. Так всегда бывало. Я всегда вёз документы, имущество военное, штабное…
Если бы я сказал тогда, что не считал себя старшим группы, меня бы не судили. Однако поступить так — значит подвести Шильникова.
И вот суд. Надумали даже показательный суд устроить. Орлов, председатель дивизионного трибунала, настаивал. Да никто не пришёл. Офицеры и солдаты сочувствовали нам. К тому же Шильников был на хорошем счету, и я служил все годы верой и правдой. Ни одного взыскания, ни одного наряда вне очереди, считай, с финской войны, с 1939 года. За пять лет военной службы ничего не было, никаких провинностей.
Читают приговор трибунала. Шильникову — восемь лет тюрьмы. Заменяются тремя месяцами штрафного батальона. Старшине Иконникову — пять лет тюрьмы. Заменяются одним месяцем штрафной роты.
Что я чувствовал? Первое — я виноват. Раз судят, значит, виноват. Обидно, что сразу же исключили из комсомола. Суд был коротким — раз-два и пошли дальше, других ещё судили после нас.
Сразу после суда посадили нас в кутузку, в сарай какой-то, часового приставили. Шильников говорит:
— Давай, Иконников, попросимся у прокурора пойти за «языком». Приведём пленного фрица, и дело наше закроют.
— Не закроют, — отвечаю я. — И в разведку не пошлют. Они очень сообразительные, подумают, как пить дать, что мы к немцу хотим переметнуться.
Назавтра отвели нас в штаб дивизии. Стали мы передавать наше имущество новым товарищам. На моё место назначили Эрика Петровича Ямся. Хороший парень, мы с ним служили ещё на финской. Сдал я свой револьвер, сдал погоны старшины с красивой красной буквой «Т». Попрощался с Надей, поклонился ей. Она плачет, знает, что штрафники — это смертники. Все меня жалеют, утешают. Наконец забрали Шильникова, а потом и за мной пришли.
