Вышла я от комбата. Иду, слёзы весь светлый мир застилают чёрным платом. Все подруги медсанбатовские спрашивают, в чём дело. Я рукой отмахиваюсь, слёзы душат, слова в горле вязнут.
…Пошли знакомые фронтовые будни. Сотни, нет, тысячи операций сделали мы за войну. По двенадцать часов стояла я у операционного стола, помогая хирургам. Двенадцать часов длилась смена. А после смены ещё надо перевязки делать. Как вынести такое? Непомерная тяжесть пала на наши худые, костлявые девичьи плечи. Бывало, стою у стола и плачу от отчаянья, от того, что кровь кругом, что не всех удаётся спасти. Многие прямо на столе кончались. Руки немеют, голова тяжёлая, как колода, боль в спине от плохо залеченного плеврита. Стерильной палочкой с ваткой на конце слёзы вытру и дальше работаю, хирургам помогаю.
От Беломорканала до Германии дотопали. Тяжелейшие бои под Ленинградом, затем кровавая Курская дуга, освобождение Украины, Польши…
Пять раз комиссар Баранов представлял меня как лучшую, опытную операционную медсестру к медали «За боевые заслуги». И всякий раз Шапиро вычёркивал мою фамилию в списке. На шестой раз оставил…
Видимо, Баранов, но уж точно не Шапиро, к ещё одной награде меня представил. В 1943-м получила я знак «Отличник санитарной службы». Горжусь и поныне, ношу этот славный знак на парадном ветеранском платье. Мне он дороже медали. Отличник — этим всё сказано.
Прошли годы. Начали в стране отмечать День Победы. На двадцать пятую годовщину в Ленинграде собрались мы, бывшие красноармейцы и командиры 71-й дивизии. Первая встреча. В Ленинграде много наших жило. Многие врачи — ленинградцы. Радуемся, узнаём друг друга. Подхожу я к начальнику аптеки нашего медсанбата Корниенко. Добрый, отзывчивый, скромный парень.
— Здравствуй, Гришенька!
А он мне:
— Ты меня узнала?
— А как же! И присказки твои помню. Ты грубо не ругался, как некоторые, у тебя свои слова интеллигентные были, когда горячился: «Кипит твоё молоко на горячем примусе». А уж когда совсем в раж входил, то кричал: «Мать твою увижу — всё расскажу». Помнишь, Гриша, как ты вместо лекарства раствор карболки в бутылки налил и этикетки наклеил «Хлористый кальций»? Карболка — для дезинфекции! Почитай, что яд. А хлористый кальций больным пить давали, лекарство полезное. Я эту шкоду учуяла да тебе тихонько сказала. Вот ты тогда испугался! И про примус, и про мать, которую увижу, шептал, хватаясь за голову. Но, к нашей радости, никуда не пошла эта карболка, не успели отправить. Никто не узнал, никому я не сказала…
Обнял меня Гриша, слезу ладонью смахнул.
Свиделась я и с Федей Тимофеевым. Он в Ленинграде обосновался после войны. Наговориться не могли. Всё вспоминали те самые страшные наши девять дней. Всплакнули оба, когда вспомнили, как под полком в бане мелкой дрожью дрожали.
— Завещание я составил, Надюша. Хочу, чтобы ты на похороны мои приехала. Ближе тебя нет у меня фронтового друга.
— Да что ты, Феденька! Жить нам ещё и жить. Внуков поженим, правнуков дождёмся…
Не дождался Федя ни внуков, ни правнуков. Умер Феденька Тимофеев вскорости. Жена меня вызвала телеграммой. Да не поехала я, сильно хворала. А теперь вот корю себя — надо было ехать. Федя — друг на всю жизнь. Недаром говорят — фронтовое братство. Оно воистину братство.
Тогда же в Ленинграде подходит ко мне женщина, на грудь падает:
— Помнишь ли меня, Наденька? Я Бойчук, медсестра нашего 69-го медсанбата. С тобой в Повенце отступала. Вы раненого на носилках несли. Я во дворе лежала. Меня в бедро ранило там, в Повенце.
— Это ты, что ль, просила, чтоб я тебя пристрелила?
— Точно так, милая. Но ты не посмела. К финнам я в плен попала. Подлечили они меня, затем в лагерях находилась у них. Часто тебя вспоминаю, Надюша…
Встретила я и комбата Шапиро. Подошла к нему вместе с Френкиной Диной Зиновьевной, хирургом нашего хирургического взвода, моей учительницей доброй. Представляюсь:
— Старший сержант Надежда Кошутина, ныне Иконникова, медсестра операционного взвода. Помните, как вы хотели отдать меня под трибунал?
— Не помню, — говорит. — Не знаю тебя.
— Вот она, метка. Всю жизнь я с ней. Никому не показываю. Читай, читай…
Сергей Алексеевич Иконников, мой старый товарищ, скромнейший, честнейший человек, подаёт мне дрожащей рукой потёртый военный билет.
— Читай вслух, я разрешаю.
— Призван в армию в 1939 году. Отечественная война. 71-я Краснознамённая Торуньская стрелковая дивизия. Старшина. Заместитель начальника АХЧ (административно-хозяйственная часть) штаба дивизии.
— Должность офицерская, а я носил старшинские погоны. Читай дальше.
— С конца мая по конец августа 1944-го — штрафная рота, — читаю я и не верю своим глазам.
— Вот так. Штрафник перед тобой сидит. Осуждённый военным трибуналом.
— Первый раз вижу штрафника за всю мою полувековую журналистскую службу, — шепчу я, глядя в военный билет. — Сорок лет мы знакомы. Чего молчал-то?
— А чем тут хвастать? Этот ярлык я ношу, как неизлечимую болезнь.
— Можешь рассказать всё по порядку?
