Шофёр Ваня Зарайский. Получил новый карабин. Решил проверить бой — как бьёт, прицельно ли. Сделал несколько выстрелов — всё в порядке, хороший карабин попался. А дело было уже под вечер. Карабин поленился почистить, решил утром заняться. А утром срочное задание. Поехал. Вдруг остановка. В чём дело? Оцепление. Лейтенанта убил кто-то. Стреляли по зайцу, а попали в лейтенанта. Шёл по обочине дороги лейтенант, а из кустов выскочил заяц. Стали палить по зайцу славяне. И кто-то попал в бедолагу лейтенанта. Сразу насмерть пуля свалила, своя, красноармейская. Оцепление вызвали, стали проверять винтовки. У Зарайского в карабине нагар. Всё: ты и стрелял. Ты убил офицера. Осудил его трибунал. Получай штрафную роту. Как ни трепыхался Зарайский, ничего не вышло. Виновник найден, всё в порядке. Кстати, Иван Иванович Зарайский и сегодня жив-здоров. Мы с ним переписываемся. Как же, друзья по несчастью.
Второй друг-приятель. Фамилию его забыл, то ли Сокольский, то ли Запольский, еврейчик. Весёлый, анекдотами так и сыплет. Никогда не видел его хмурым. Узрит меня ещё издали, и поёт: «Эх, Серёжа, нам ли быть в печали? Не прячь гармонь, играй на все лады». Если такой человек рядом, серый день кажется цветущим маем. Любили все его. Так вот, служил он в медсанбате механиком-электриком, не в нашем медсанбате, а где-то в другой дивизии. Медсанбату всегда нужен свет. Первым делом — в операционной. Нужен, конечно, и в палатах. Как без света операцию производить или рану рассмотреть? Для этого есть свой автономный движок. Если хорошо работает, значит, напряжение ровное. Однако бывает, что движок барахлит, тогда напряжение повышается, и как следствие — лампочки перегорают. Короче, лампочки в медсанбате кончились. При керосиновых лампах операции делают. На все просьбы дать лампочки нет ответа. Тогда этот электрик говорит командиру медсанбата: «Отправьте меня в Москву, я работал до войны на электроламповом заводе. Привезу сто штук. Друзья дадут: всё для фронта, всё для победы». Выписали ему командировку. Приехал в Москву, родню повидал, лампочек ему дали немеряно. Увидел он, что родня живёт бедно, и решил сделать «гешефт» — было у него такое словечко, торгануть, одним словом. Нашёл соседку-старушку, та продала десяток или два лампочек. Понравилось, живые деньги завелись. Он и назавтра дал ей лампочек на продажу. Тут милиция цапнула бабушку за воротник: откуда товар оборонного значения? Бабушка говорит: «Солдатик даёт» — и указала на соседа. В общем, взяли электрика войска НКВД, передали военным. Ну, суд, как положено. Получите, пожалуйста, два месяца штрафной роты.
Лежим мы как-то под деревом после боя. Электрик, Зарайский и я.
— Надо им, тем, кто нас осудил, доказать, что мы герои, а не червяки, — говорит нам электрик. — Они, судьи, прокуроры, думают, что мы жалкие трусы, что мы руку то и дело высовываем из окопа, чтоб нас долбануло. Нет, мы люди! Смелые советские люди. Вчера что наш замполит сказал? Мы идём по славному героическому пути наших предков!
Действительно, вчера, перед тем как идти в бой, замполит роты доложил, что здесь в 1916 году вёл своих храбрецов славный генерал Брусилов. Тут они громили хвалёные войска немецкого кайзера Вильгельма в Первую мировую войну.
И что вы думаете? Через неделю бросают нас тоже в прорыв, форсировать Буг. Так вот, этот электрик лично подбил гранатой немецкий танк. Ранило его в руку там. Увезли в санбат. Доказал всем, кто мы есть. Наша рота подбила тогда несколько танков и самоходок.
Наступил июль. И тут я узнаю из газеты, что освобождён Петрозаводск. Вот тогда я заплакал в первый раз на фронте. Не после суда проронил горькую слезу, не после первого страшного боя, а вот тогда, когда узнал про освобождение родной Карелии. Почему я не с ними, с доблестными войсками Карельского фронта? Почему я тут гибну в чужой далёкой Польше? Замполит говорит: «Мы Родину защищаем». Я и сейчас плачу, когда вспоминаю тот день, вижу эту газету в моих руках. Газеты-то с опозданием шли. Читаю и плачу.
…Иконников прервал свой рассказ. Его душили слёзы. Именно душили, по-иному не скажешь. Никогда раньше я не видел милого Сергея Алексеевича таким. Всегда спокойный, выдержанный, рассудительный, трезвый. Я был с ним на местах боёв дивизии под Киевом, в Гирвасе, на Киваче, в Медгоре, в Повенце, на Беломорканале. Мы стояли у братских могил. Я наблюдал, как Иконников читал имена своих однополчан на могильных плитах. Он медленно шевелил губами, отирая чистым носовым платком пыль с плит, оставляя у каждой алую гвоздику. Лицо его сохраняло покой и торжественность. А тут! Слёзы текли по щекам, горло сдавило так, что он не смог даже выпить глоток остывшего чая из чашки, которую ему заботливо подала Надежда Егоровна.
