Но не дождался Евгений Борисович от меня письма. Никто у нас не захотел поддержать эту затею. А некоторые товарищи даже открыто сказали, что лучше бы я занимался прямым своим делом — снимал бы фильмы о ветеранах войны, а не выступал ходатаем поэта с сомнительной репутацией.
Где-то в середине февраля 1962 года стало известно в журналистских кругах, что наше карельское Беломорье думает выдвинуть кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР Леонида Максимовича Леонова. Через неделю эту гипотезу подтвердила газета, а ещё через неделю появилась в той же «Ленинской правде» большая статья о Леонове. Подписал статью некий Николай Стор.
— Приедет Леонов на встречу с избирателями, как думаешь? — спрашивали мы друг у друга. Слухи просачивались, что не приедет. Не приедет — так не приедет. А жаль.
О приезде Леонова мне сообщили дня за два, за три.
…Был морозный солнечный полдень. На вокзале собрались встречающие: правительство, работники обкома, писатели, репортёры.
Началось всё как-то не так. Ждали Леонова у пятого вагона, а он подошёл откуда-то справа и сказал, что ехал в седьмом. Ему представили собравшихся. Представлял Антти Тимонен, председатель Союза писателей Карелии.
Пошли. Внизу остановились у правительственной машины, и тут я заметил, что мой кинооператор Иван Траленко снимает не Леонова, а ярко одетого человека с восточным лицом. Позже мы познакомились, это был секретарь Леонова Николай Стор.
Я понял, что горим. Кинорепортажа о приезде знаменитого писателя может не быть. Тогда я подошёл и попросил у Ивана Ильича Сенькина минуту для прессы. Тот нахмурился.
— Поговорите, поулыбайтесь, — сказал я Леонову и Тимонену.
— А, кино, важнейшее искусство, — сказал Леонов. — Съёмка немая? Звук не записываете? Ну, тогда проще. Давайте, как статисты в театре: «Что будем говорить, ах, что будем говорить, что будем говорить, когда нечего говорить…»
Он дружески обнимал Тимонена, улыбался, затем якобы беседовал о чём-то очень важном, серьёзном. Траленко снял полную кассету. Тимонен сообщил мне, что на завод и в театр Леонов не поедет, да я и сам слышал, как он отказывался, а в шесть вечера поговорит с писателями.
— Так что приходите, — сказал мне Тимонен.
Машины уехали. Мы, репортёры, несколько минут обменивались мнениями. Да, Леонов был хорошо одет, да, коричневой замши тёплые ботинки, тёмно-коричневое импортное пальто — дублёнка с поясом. Пушистая шапка, шапка русская.
Массивные очки с очень блестящими стёклами.
Хорошо упитанный, здоровый человек. Умное, приятное лицо. Низкий глуховатый голос, с придыхающим «с».
…Вечером в Союзе писателей собралось человек двадцать. Я пришёл с магнитофоном. Одни сказали, что Леонов не любит съёмок и записей, другие подбадривали меня, и я уселся рядом с председательским столом, магнитофон поставил под стул, а микрофон положил на тумбочку, прикрыв газетой.
Леонову позвонили в гостиницу. Из номера ответил Тимонен, сказал, что они скоро придут, сейчас дадут Москву — Леонид Максимович хочет сказать домашним, что доехал хорошо…
Леонов поздоровался смущённо, хрипло и нехотя уселся за массивный председательский стол. Плотный, красивый. Пересыпанные мукой седины волосы. Кожа лица гладкая, чистая. Подбородок слегка провис, но властен по-львиному. Волосы чистые, не длинные, одна прядь противится и встаёт поперёк лежащим. Большие чистой воды стёкла очков. Правый глаз болезненно не раскрывается, смотрит с прищуром, и от этого очень своеобразный взгляд, то полный лукавства, то какого-то сурового осуждения. Короткие по-своему, по-леоновски, усы. Свежая рубашка, неброский галстук, завязанный небольшим узлом. Хороший, в мелкую клеточку, костюм заграничной работы.
Леонид Максимович вынул из кармана чёрную, блестящую, замкнутую круглую резинку и стал её наматывать на пальцы, растягивать и даже потихоньку целиться в чернильницу. Потом стал натягивать резинку на линейку, лежавшую на столе, и снова скручивать её в причудливые восьмёрки, завязывать странные узелки. Так было почти на протяжении всего вечера.
Изредка шумно шевелил ботинками на толстой серой каучуковой подошве. Когда он говорил, то слегка наклонял голову, глаз правый щурился, и подбородок был продавлен, будто надавили свежую булку локтем.
Губы большие, красивые, свежие, тонко очерченные. Говорил с хрипотцой, почти через каждые пять-шесть слов откашливался, так что магнитофонная запись состоит на сорок процентов из громкого леоновского «гм-гм…».
Эти паузы дают ему возможность найти нужное слово, продолжить стройность мысли, задуматься.
— Ну, как будем вести разговор? Что вы хотели бы услышать?
Решили, что будем задавать вопросы. Вопросов пока не было. Все притихли. Тогда Леонов увидел фотокорреспондента Сергея Белавина, робко пытавшегося подсесть ближе к столу.
— Вот фотограф, — сказал Леонов, цепляясь за тему, чтоб растопить молчание. — Я вспомнил один случай, мне его рассказывал Горький, а ему — Лев Толстой.
