— Можно вымыть и носи на здоровье, — сказал он, небрежно обтирая кровь пучком свежей, молодой ржи. — Слышь, не дуйся, бери «седло».
Офицерские немецкие фуражки мы называли «седлом» за их изогнутый верх.
— Возьми. Но забожись, что скажешь в отряде о том, как немцы вышли из машины, покрутились и сразу же подули назад, на тракт. Не надо говорить, что они тут жрали. Ну, не вытерпел я! Не вытерпел! Думал, сам справлюсь, броневичок захвачу. Но офицера я срезал. Срезал! Пусть меня Божья матерь покарает. Да, хотел отличиться! Ну и что здесь плохого…
Я понимал, что Вильяму влетит от командира отряда, и влетит здорово. Машину не подбил, всех немцев не уничтожил, и теперь можно ждать карателей. Зачем-то Вильям стал затаптывать старыми своими ботинками ельчатые следы резиновых колёс бронемашины, а я всё примерял и примерял фуражку. Она оказалась великоватой, пришлось подложить по кругу за тонкий кожаный бортик газету, сложенную полоской. В отряде мы почти все ходили в трофейной немецкой и мадьярской форме.
…Каратели на нас не пошли. Вильям отделался, как говорится, лёгким испугом. Его и не наказали, и не отметили перед строем.
…Летом 1973-го года я, моя жена Инна и сынок Алёша побывали в Войтыновщине. Я нашёл без труда нашу главную партизанскую поляну. Как прежде, стоял штабной домик, перед ним — клуня, то бишь рига, овин, где мы спали. Там и сейчас лежало свежее сено. Алёша полежал на том месте, где спал я летом 1943 года…
Партизанская поляна. Шофёр, сын Алёша и Анатолий Гордиенко. Июль 1973 г. Хутор Войтыновщина под Прилуками, Украина.
Уцелел и турник из куска водопроводной трубы, укреплённый между двумя берёзами. А соорудили этот турник Юра Попов и я. Откуда Юра приволок этот кусок трубы? Ну, не из села, уж точно из города, нашёл где-то на пепелище, потому как я долго-долго чистил трубу песком, снимая ржавчину и обгорелую краску.
Юра Попов — коренастый, крепенький паренёк лет пятнадцати. Он всячески старался походить на взрослого, говорил медленно, тихо и как бы нехотя. Как я ни добивался его расположения, ничего не выходило. Я показывал ему замысловатую немецкую штуковину для сворачивания цигарок из махорки, пиликал что-то на губной гармошке «хохнер». Однажды я дал себе слово, что подарю ему испорченный пистолет «вальтер», подарю, если он научит меня делать «солнце» — большие обороты на нашей перекладине. Но тело моё оказалось хилым, руки — бессильными для такого сложного упражнения: я упал, спикировал головой в землю и содрал кожу со лба. С трудом мне удавалось сделать «скобку», а про дальнейшее…
— Рождённый ползать летать не может, — сказал заносчиво Юра красивую незнакомую фразу.
У меня была самодельная записная книжечка. Туда я записывал не только случаи из нашей партизанской жизни, но и слова великих людей. Ну, вот что-то вроде: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях», «Пуля — дура, а штык — молодец», «От любви до ненависти — один шаг».
Как мне хотелось походить на Юру! Идти чуть-чуть вразвалочку, демонстрируя некую свободу, цвикать умело жидкой слюной сквозь зубы, говорить мало и многозначительно. Однако больше всего я завидовал тому, что было у Юры на груди. А был на ней изображён летящий орёл, уносящий в своих лапах обнажённую девушку. Когда Юра делал фигуры на турнике, синеватая наколка (так мы звали тогда татуировку), занимавшая всю его широкую грудь, как бы оживала, и орёл летел, унося в неведомую даль крохотную деву.
Иногда я рассказываю эту новеллу в школах, в музеях, в библиотеках. И всегда обращаюсь к «племени молодому и незнакомому» со словами: «Не делайте ничего со своим юным прекрасным телом. Не „украшайте“ его рисунками, не уродуйте себя, свои руки и плечи, и грудь, ибо нет ничего краше чистого человеческого тела. Татуировка — метка на всю жизнь».
…Юру часто посылали в разведку. Он надевал старые домотканые штаны, какую-то свитку и потемневший старый соломенный брыль — крестьянский самодельный головной убор пасечников и садовников, который язык не поворачивается назвать шляпой. А вот брыль — другое дело, в самый раз.
Уже слышна была далёкая канонада мощных орудий. Уже все мы понимали: скоро, совсем скоро придёт родная, долгожданная Красная Армия.
Наш отряд будто проснулся. Каждый день уходили группы на минирование дорог, делали засады. Большую колонну пропустят, а ежели едет небольшой конный обоз или пяток автомашин — тогда держись, немчура!
Юру я совсем потерял из виду. Группа, куда он входил, добывала оружие, которого ох как недоставало. Дело в том, что почти каждый день у нас в отряде было пополнение. В основном приходили «примаки», то есть те, кто выбрался из плена, или отстал, или просто остался летом сорок первого, прибился к какой-либо вдове. Жил себе и жил «в примаках», а тут возвращается Красная Армия. Придёт и спросит. Спросит по всей строгости. Вот и шли они к нам, дабы потом сказать: «Я воевал в партизанском отряде».
