У Вильяма оказался характер коллекционера и торговца. Всеми путями склонял он меня к разным «гешефтам». То предлагал немецкий тесак сменять на мой перочинный ножик с перламутровыми боковинками, свинцовый кастет — на испорченный «вальтер», трофейные остановившиеся часы «Докса» — на итальянскую гранату, раскрашенную, как пасхальное яйцо. Всеми силами он хотел выманить у меня «железный крест» с ленточкой, но я стоял, как стена, ибо этот крест мне подарил разведчик Вася, самолично снявший его с убитого им немецкого шофёра.
Вильям часто днём ходил в дозор. Видимо, его не брали на серьёзное дело, щадили по молодости.
— Я не один, я иду с товарищем «дегтярёвым», — говорил он мне, ласково поглаживая старенький ручной пулемёт. — Приходи. Жду. Честное слово, не буду побеждать.
А дело в том, что Вильям любил бороться. Борьба мне не нравилась. Он лихо делал мне подножку, выкручивал руки, кладя меня на лопатки, давил больно на костлявую грудь острым подбородком. Вильям всячески хотел показать свою силу, хотя он был такой же тощий, как и я, хотел, чтобы я просил пощады и лежал бы, не трепыхаясь. Когда он сидел на мне, лицо его делалось бледным и злым. Вильям любил побеждать.
И всё же я бегал к нему. Разряжал и заряжал диски, бережно обтирая каждый патрон от песчинок, чистил тряпочкой затвор пулемёта, и, конечно же, слушал пересказы прочитанных книг. Помню, что Вильям ошеломил меня романом «Камо грядеши» Генрика Сенкевича о горестной доле первых христиан в Риме. Я бегал из своего широкого лесистого оврага, где мы втроём пасли лошадей, отпрашивался у своих ребят на часок, а задерживался на все два.
Дозорный пункт Вильяма находился не очень далеко от нашего оврага. Сидел мой старший приятель обычно в своём окопчике, устеленном сухой травой, мастерил деревянные кораблики. На бруствере стоял на растопыренных ножках «дегтярёв». Позиция была выбрана с умом. Окопчик находился на опушке леса. Перед ним полого уходило широкое зелёное поле. По нему издалека к нашему лесу змеилась узкая дорожка, проторенная крестьянскими возами. Обзор направо и налево. Где-то там, впереди за холмом, шёл тракт Прилуки — Ромны, на котором иногда устраивали засады наши партизаны.
Мы поиграли в «ножика». Бросок за спину, со лба, с локтя. И всегда у него нож лихо втыкался в землю. Вильям победил и сыпанул мне, как и положено, в рот пару щепоток пыли и мусора. Потом мы поиграли в карты. Карты мадьярские, вместо привычных знаков-символов там красовались жёлуди. Разумеется, я проиграл и раз, и два, продул и третью партию. Пора уходить.
— Давай бороться, — заявил твёрдо Вильям, вставая.
И в этот момент донёсся до наших ушей рокот мотора. Впереди, по зелёному полю, по тележной колее, медленно ехала к нам бронемашина. Мы сиганули в окоп. Машина покачивалась среди недозрелой ржи, неумолимо приближаясь к опушке леса. Мы онемели. Никогда такого не случалось, чтобы немцы в одиночку ехали к лесу. Видимо, нездешние, так сказать, проездом.
Недалеко от нас машина остановилась, из неё выскочили трое немцев, они стали падать в зеленя, кувыркаться, затем побежали к кустам, на ходу расстёгивая штаны. Один офицер, двое рядовых. Рядовые вытащили из нутра броневика узкий деревянный ящик. Деловито расстелили пятнистый брезент, поставили на него ящик, открыли крышку и, не спеша, переговариваясь и смеясь, стали доставать разную снедь. Стало так тихо, что слышно было, как ползают по пулемёту муравьи. До немцев было метров двести.
— Дуй в отряд за подмогой, — прошептал мне Вильям. — Беги изо всех сил!
Пригнувшись, я запетлял по лесу. Прошло две, ну, может быть, четыре минуты. И тут у меня за спиной застучал ровным стуком «дегтярёв». Одна очередь, другая, короткая третья. Я остановился, замер, укрощая огненное дыхание, стал прислушиваться. Постоял секундочку и побежал назад к Вильяму. Приближаясь к опушке, я уже перебегал от дерева к дереву, прячась за ними. Вот взревел мотор бронемашины. Пробежав ещё немного, я увидел, как немцы затаскивают, запихивают своего товарища.
Бронемашина развернулась, и в то же мгновение прямо по нам ударили из пулемёта. Пули летели роем над головой, сшибая ветки и глухо чавкая, попадая в толстые стволы деревьев. Ещё одна очередь, и ещё одна, с просёлка. Через минуту на поле уже никого не было. Всё так же весело грело солнце, ползали деловито муравьи, тычась в горячий ствол «дегтярёва».
— Понимаешь, понимаешь, — хватал воздух открытым ртом Вильям. — Думал, справлюсь сам. Пока бы ты добежал, пока бы прискакала подмога… Но офицера я срезал. Он кувыркнулся. Его они забрали, затащили…
Мы побежали туда, где только что стояла бронемашина. Несколько чистых газет, старая пятнистая плащ-палатка, открытая плоская банка пряно пахнущих рыбных чужестранных консервов, пачка галет и офицерская фуражка.
— Не твоё, не хапай! — закричал Вильям и выхватил у меня фуражку. У козырька на околыше алела свежая, ещё не запекшаяся кровь. Увидев её, Вильям враз потерял интерес к фуражке.
