Уехал. Затосковала я пуще прежнего. Опять сохнуть начала. Извела меня кручина. Решила снова податься к гадалке, к ворожке. Проверенная, владеет чудесами. Выручит. Пошла на рассвете, гадалка велела приходить только спозаранку. Подхожу к домику на улице Военной. Глядь — стоит «чёрный ворон». Затаилась я у соседнего дома. Выводят её, сердечную, энкаведисты под руку и в «воронок». Стояла осень 1938 года. Гадалок тогда тоже брали.
…Потом война финская началась, а через год Отечественная. Подались мы в эвакуацию. На барже плыли. Бомбили нас финны в озере. В соседнюю баржу попали, изверги. Зоя Бодёнова, Маша Алёшина, Соня Дейнего — наши работницы сберкасс — погибли.
В эвакуации работала я бухгалтером на комбинате оборонного значения близ города Кирова. Лыжи делали, ящики для снарядов, сани для пушек — панкареги назывались.
Голодно жили. Когда совсем отощали, а нас, родни, было шесть душ, продали швейную машинку «Зингер». Эдика подкормили.
Шли дни. Ухажёры появились. Надо же! Но мне нужен только Женя. Отыскался он весной 1943 года. Служил в Мурманске в ансамбле Северного флота.
В 1944-м ехал в Москву и к нам заехал, мы уже вернулись домой из Кировской области. Морская форма на нём — как влитая. Повзрослел, поумнел. Словечками незнакомыми так и сыплет. Рассказывал, что служил на корабле, старшина первой статьи.
Захотела я сфотографироваться. Позвала его маму, сестру. Женя, конечно, в центре. Я по левую руку от него села с Эдиком. Левая ближе к его сердцу. А он взял у меня Эдика и посадил себе на колено.
Больше про себя докладывал, про свои концерты перед моряками, а как мы жили, его мало занимало. Медаль серебряную то и дело выставлял. Подбили их корабль немцы. Спасайся, кто может. Женя спас товарища, он хорошо плавал, закалку получил на Онежском озере. Но почки в холодной воде застудил. Списали его на берег. После госпиталя взяли в ансамбль. Конферансье, стихи читал, свистел. «Матросы любят свистеть, особенно девушкам», — смеялся Женя своим незабываемым смехом.
Ночевал две ночи. Говорил, что вернётся в Петрозаводск ко мне после войны. Но после войны он где-то пропал. Денег не присылал. Мотало его по стране, как щепку, служил в разных театрах. Наконец бросил якорь, как он написал в письме, в Москве. Появлялся в Петрозаводске неожиданно, как мимолётное видение. У него уже была другая семья. Девочка родилась, Олей назвали.
В кино стал сниматься. Генералов играл, то наших, то немецких. В телевизоре раз в месяц можно было увидеть. Кабатчиком стал в «Кабачке „Тринадцать стульев“». Гляжу в телевизор, и странное чувство возникало — он ли это? Тот ли это паренёк, который пел мне романс «Ночь светла» в конце нашей липовой аллеи у озера?
Ну что ж. И я вышла замуж. Да это так, как бы «средь шумного бала, случайно».
Были у меня мужчины. Чего уж тут. Что-то во мне находили, значит. Но в сердце я их не пускала, там был Женя.
Однажды ночью не спалось — всё старое ворошу, перебираю, как татарин зелёные чётки. Решила — поеду, посмотрю на Кузнецова. Поехала в Москву разогнать тоску.
Пришла в Театр сатиры на знаменитой площади Маяковского. Задолго пришла, пустил меня администратор, дал контрамарку. Разговорилась я с гардеробщицей.
— Ой, наш Евгений Борисыч, ой, наш Женечка, он такой славный! Мухи не обидит. Всегда поздоровается. Бывает, правда, что выпивает. Губит их не театр, а кинематограф. Там они крепенько угощаются. Артист он, ой, какой хороший. Правда, всё на вторых ролях, но публика его любит. И женщины к нему, ой, как липнут. Ну, да к нашим актёрам завсегда липли. Так уж в театрах заведено…
Рассказала я гардеробщице о себе. Конечно, «в кратцах», как говорила наша заведующая сектором денежного обращения в Госбанке. Потом я её сменила, пошла на повышение.
Поговорила с гардеробщицей, отвела сердце, пошла в зал. Села на приставное место не очень далеко от сцены. Вот и Женя появился. Глянул, бровки поднял, а через минуту шёпотом: «Дождись меня на этом месте в зале». Дождалась. Повёз меня к себе. Заехали в гастроном, накупил он всяких деликатесов. Приехали. Комната в коммуналке. Жена молодая ждала его. Познакомились. Всё спрашивал, что да как в Петрозаводске. У него дружки были Донов, Сунгуров, Гуревич, наши артисты. О себе рассказал, что кинорежиссёры рвут его на части. Крупные роли всё обещают, а пока приходится брать, что дают, за что деньги платят. «Кабачок» приносит радость, люди в метро узнают. Получил приглашение сняться в многосерийном фильме «Семнадцать мгновений весны».
Женя всё говорил, говорил. Жена его сиднем сидела, словечка не проронила, потом ушла посуду мыть.
— Ты меня вспоминаешь? — спросил.
— Больно надо, — ответила я и чуть не заплакала.
