Время позднее. Легли. Мне постелили на раскладушке, ширмой отгородили. Не сомкнула я глаз. Они долго шушукались, а я всё думала про его весёлые руки. Мне вдруг показалось, что я котёнок неразумный, который хочет поймать солнечный зайчик. Кто-то невидимый где-то там, вверху, водит круглым зеркальцем, а я пытаюсь поймать светлое пятнышко. «Хватит, — сказала я себе. — Пора угомониться, о душе подумать. Как-никак на седьмой десяток повернуло». Умом понимаю, всё понимаю, а сердцем… Всё вижу его девятнадцатилетним, стоящим на сцене…
…Осенью 1993 года Софьи Владимировны не стало. Её квартира перешла по наследству сыну. Теперь я уже с ним встречаюсь каждую неделю у нашего дома. Во внешности Эдуарда Евгеньевича есть какие-то симпатичные чёрточки матери, но больше отцовского. Высокий, крепкий — это от Евгения Кузнецова; приветливый, добрый — от матери. А уж лицом похож на отца ну как две капли воды.
На Древлянке живёт сестра Софьи Владимировны — Татьяна. Весной 2006 года мы созвонились, сговорились, поехали к ней с Эдуардом Евгеньевичем.
— Женя появился в нашем доме в мае 1935 года, — принялась живо рассказывать сестра, очень похожая на Сончу и голосом, и взмахом руки, и сединой. — Весёлый, начитанный. Не лез в карман за словом. Очень хорошо пел. И для меня пел. Признаюсь, что я ему симпатизировала. Часто уезжал с театром по Карелии. У Сони был ухажёр, китаец, его отец строил нашу железную дорогу. Соня вела дневник, прятала. Но я однажды прочитала и запомнила: «Китайцу — Китай, а мне Женя — ясное солнышко». На танцы втроём ходили. То в клуб лыжной фабрики, то в «Красную звёздочку». Женя очень хорошо танцевал, и я всё ждала, когда я пойду с ним. Два танца с Соней, один со мной.
Соню сразу после техникума в Госбанк взяли инспектором-кредитником. Хорошо работала, хвалили. Я тоже пошла за ней в тот же техникум. Соня — строгая девушка. Учебники, книги — сложены стопочками по порядку. Вещи её — не трогать. Над кроватью написала девиз жизни: «Я — сильная!»
Поженились они. Жили как голубки. Иногда концерт домашний устраивали. Тогда весь наш большой дом сходился. Отец поднимался снизу. Мама Жени приходила, Ольга Алексеевна, врачом работала на лыжной фабрике. С отцом нашим шушукалась, родственные корни искала. У неё родня была в Паданах, у Ольги Алексеевны, а наш папа Владимир Максимович Тароев — олонецкий карел. Выучился, жили в Питере. Папа служил военным врачом в Первую мировую на германском фронте. Семейка у нас, таких нынче не бывает: три сестры, три брата. Женя выступал перед нами. Пел романсы, декламировал Пушкина и Апухтина. А как он свистел! Ничего подобного никогда больше не слыхивала. «Соловей мой онежский», — говорила Соня, и глаза её сияли, как чистый кристалл. И Женя глаз с неё не спускал. Знаю, что на руках носил. Говорил нам: «Читайте притчи царя Соломона. Там всё сказано о любви». А где эти притчи найти — не сказал. Библия тогда была под запретом.
Потом я уехала работать в Заонежье. Получаю письмо от Сони: «Не выходи замуж. Там ничего нет хорошего». Уехал от неё Женя. Мы утешали Соню как могли. Эдик родился. Родня не знала куда его посадить, какую конфетку купить. Соню не узнать. Лицо чёрное, глаза опущены долу, не разговаривает. Волосы вылезали пучками. Как пакля сделались и почти все седые. Потом война полыхнула. Подались мы в Киров. Хоть и на военном заводе работали с Соней, а жили голодно.
Вернулись в Петрозаводск в 1944 году. Прошло лето, другое. Как-то на улице встречаю Кузнецова. Он приезжал в наше Министерство культуры.
Прошло ещё несколько лет. Отправили меня в Сортавалу по делам. Гляжу, идёт Женя. Обнялись. Приехал он к матери в Видлицу, она там после войны врачом работала. Спросил, как Соня, и голос его вдруг изменился, сказал, что не может Сончу забыть. Сообщил, что начал посылать ей деньги. Спросил, как Эдик. Что ему подарить на день рождения? Я пожала плечами. Купил бутылку шампанского. Я потом её Соне отвезла.
Бывала я у них в Москве. Однажды приболела там у них. Плохо с сердцем стало. Он «скорую» вызывает. Те никак не едут. Он упрашивал их долго-долго. Потом стал ругаться. Они спрашивают: «А это кто звонит? Голос знакомый». — «Артист Евгений Кузнецов!» — «Так бы и сказали. Сейчас приедем».
Жили они на Огарёва. А потом дали им квартиру трёхкомнатную на Кутузовском проспекте. Выходит, заслужил. А Соня? Что Соня? Они любили друг друга. Почему Женя уехал? В Петрозаводске он бы ничего не добился. Кто хочет успеха, тому надо рваться в столицу.
— Москву надо уметь завоевать, — говорит мне Эдуард Евгеньевич. — Надо сверкнуть такой гранью таланта, какой нет ни у кого другого. У отца эта грань была. В юности её заметили. Первым, по-настоящему, его заметил и оценил Валентин Николаевич Плучек ещё в годы войны. Он был художественным руководителем ансамбля Северного флота и пригласил Кузнецова к себе. Не зря пригласил. С тех пор они подружились.
