Приставив к стене контрабас, он подходит к нам. Мы обмениваемся бокалами. Я отдаю ему свой с армянским коньяком, он мне бокал с тёмным терпким вином. Старик закидывает голову и вливает в чёрный широкий рот пахучий коньяк, короткие широкие брюки его подпрыгивают, подскакивают выше носков. Будто старая лошадь на водопое, он выдувает из широкой груди воздух, идёт назад, дерзко хватает контрабас, щиплет струны. Начинается чардаш Монти. Застонали скрипки, запели. Чардаш Монти! То, что я люблю со студенческой юности. Старик хватает покорные пепельно-серые толстые струны короткими натруженными пальцами. Что в душе этого человека? Хочется перелистать страницы его жизни, найти главную, интересующую меня, где был, что делал в войну.
Иногда старик приходит на наш пляж, приходит всегда в полдень, на нём застиранная белая сорочка, мятая панамка. Он выбирает тихое место на краю пляжа, закатывает брюки и опускает распухшие венозные ноги в голубовато-серую пресную воду озера. Я подхожу к нему, и мы подолгу сидим молча. О чём он думает? О чём думаю я? «Я думаю о старости своей, о мудрости и о покое», — шепчу я навязшие строки и перевожу их на немецкий. Старик улыбается. Покой идёт от воды, гладкой и будто бы тяжёлой, мёртвой, налитой в мелкую сковороду Балатона.
Однажды, придя в корчму, мы обнаружили шумную группу наших туристов. Они громко разговаривали, смеялись, заказали оркестру «Подмосковные вечера». Но когда появились мы, оркестр увидав нас, прервал «Вечера» и заиграл «Очи чёрные», а мой старик запел, да с надрывом, со слезой: «Как люблю я вас, как боюсь я вас…»
Туристы разглядывали нас с нескрываемой неприязнью. Позже мы с Пясецким вышли во двор корчмы глотнуть свежего воздуха. Вслед за нами сразу же увязалась одна туристка.
— Вы русские? — спросила она, глядя на нас в упор.
— Разумеется, мадам, — ответил я.
— Какие-то вы не советские, не наши.
— Вы угадали, мадам, мы оевропеились, мы тут уже давненько обретаемся, — сказал Пясецкий.
— Я вам не мадам, я товарищ. Правильно нас инструктировали о возможных провокациях. Можете не продолжать, всё ясно.
…Вечер близился к концу. Уже я обменялся бокалами со стариком, уже он спел нам «Волга, Волга, муттер Волга». Спел ещё какие-то цыганские песни. Мы стали подниматься с уютных, деревенских стульев. И тут подошёл к нам высокий важный дядя в сером костюме с широким коротким галстуком, такой я обычно называю «лещом». В руках у него поблескивали две стопки с водкой. Не глядя на нас, он остановился против импозантного Пясецкого.
— Выпей за нашу краснозвёздную Родину, — сказал он громко.
— Я никогда не пью с таинственными незнакомцами, — ответил побледневший Пясецкий.
— Выпей, белогвардейская морда!
Пясецкий плеснул водкой в лицо туристу. Мы грозно сдвинули плечи. Тут же к нам подошёл цыганский оркестр. Они окружили нас, как опытные телохранители, играя на ходу, проводили нас из корчмы.
— Добри ночь! Кысыным! Завтра будет «чарду» — сегедская уха с красным перцем. Кэрем, приходите.
В корчму мы решили пока не являться, а стали собираться на лужайке у тихой воды, сдвинув большие плетёные шезлонги. Вечер назывался «Из неопубликованных рассказов Шахерезады». Вот бы записать на магнитофон! Вот бы застенографировать! Пальму первенства в первый вечер «Шахерезады» мы единодушно присудили Петру Андреевичу Белову из «Учительской газеты».
Вот его рассказ:
Джон Стейнбек, лауреат Нобелевской премии, недавно прилетел в Москву. Союз писателей составил подробную программу пребывания знаменитого писателя. В основном встречи и речи. Выступление перед писателями Москвы, встречи в трудовых коллективах. Стейнбеку всё это активно не понравилось.
— Я посетил вашу Москву сразу после войны. Мне хочется видеть перемены. Провожатые не нужны, у вас тихий мирный город. Я хочу ходить один.
— Но мы составили такую интересную программу! Как отпустить вас одного? Вы же не говорите по-русски.
— Всякое беспокойство излишне. Но если вы, руководители писателей Москвы или ваши высокие покровители, не разрешите мне свободно ходить по улицам Москвы, я завтра же улечу домой в Америку.
Писатели посоветовались с кем надо, и там ответили — пусть ходит, пусть смотрит, чёрт с ним.
Стейнбек одеждой особо не выделялся и без труда вписался в московскую толпу. Ходил, смотрел. Однажды, проходя мимо одного небольшого продмага, он увидел нечто странное. Неподалёку от входа в магазин стоял мужчина средних лет, держа в руке рублёвую бумажку. Держал он этот рубль, как держат дети флажок, собираясь на первомайскую демонстрацию, — и не высоко, и не низко, чуть повыше уровня груди.
