— Если тебя не убили за то, что ты сразил одного из Сплавленных, — удивилась она, — тогда зачем убивать за то, что ты ударил кого-то из менее важных? В обоих случаях, человек, ты доказал свой пыл и заслужил право на успех. Потом ты преклонился перед властью, представ перед ней, и заслужил право на жизнь. Скажи мне почему ты защитил тех рабов?
— Потому что вы должны быть едины. — Моаш сглотнул. — Мой народ не заслуживает этой земли. Мы сломлены. Мы ни на что не годимся.
Она наклонила голову. Холодный ветер играл с ее одеждами.
— И ты не сердишься, что мы забрали твои осколки?
— Их дал мне человек, которого я предал. Я их не заслуживаю.
«Нет. Дело не в тебе. Ты не виноват».
— Ты не злишься что мы вас завоевываем?
— Нет.
— Тогда что же тебя сердит? Моаш, человек с именем древнего певца, почему ты так страстно злишься?
Да, злость никуда не делась. Она еще горела. Глубоко внутри.
Буря свидетельница, Каладин защитил убийцу!
— Возмездие, — прошептал он.
— Да, я понимаю. — Она посмотрела на Моаша с улыбкой, которая показалась отчетливо зловещей. — Знаешь, почему мы сражаемся? Давай я тебе расскажу…
Спустя полчаса, когда день уже начал клониться к вечеру, Моаш шел по улицам завоеванного города. Один. Леди Лешви приказала, чтобы его оставили в покое, освободили.
Он шел, держа руки в карманах своей куртки Четвертого моста, вспоминая, каким холодным был воздух наверху. Моаш все еще чувствовал озноб, хотя здесь, внизу, было душно и тепло.
Милый городок. Своеобразный. Маленькие каменные здания, растения позади каждого дома. Слева от него вокруг дверей росли культивированные камнепочки и кусты, но справа, со стороны бурь, были только чистые каменные стены. Без окон.
Растения пахли цивилизацией. Своего рода городские духи, чей запах в диких землях учуять невозможно. Они едва вздрагивали, когда он проходил мимо, хотя спрены жизни прыгали туда-сюда в его присутствии. Растения на этих улицах привыкли к людям.
Моаш остановился у низкого забора вокруг загонов, где содержались лошади, которых поймали Приносящие пустоту. Животные жевали скошенную траву, которую им бросили паршуны.
Какие странные звери. Уход за ними был трудным и дорогим делом. Он отвернулся от лошадей и посмотрел на поля, за которыми находился Холинар. Лешви сказала, что он может уйти. Присоединиться к беженцам, идущим в столицу. Защищать город.
«Почему ты так страстно злишься?»
Тысячи лет перерождений. Каково это? тысячи лет, но они так и не сдались.
«Докажи, чего ты стоишь…»
Он повернулся и отправился обратно на лесной склад, где рабочие заканчивали трудиться. На эту ночь не предсказали бурю, и им не нужно было все закреплять, так что работали расслабленно, почти весело. Все, кроме членов его отряда, которые, как обычно, собрались в стороне с видом изгоев.
Моаш схватил связку лестничных шестов из кучи. Рабочие сердито повернулись, но, увидев его, не стали ругаться. Он развязал узел и, подойдя к отряду несчастных паршунов, бросил каждому по шесту.
Сах поймал шест и выпрямился с хмурым видом. Остальные скопировали его действия.
— Могу научить вас обращаться с этими штуками, — сказал Моаш.
— С палками? — спросила Хен.
— С копьями, — отрезал Моаш. — Я могу научить вас быть солдатами. Скорее всего, мы все равно умрем. Клянусь бурей, мы, наверное, даже до вершины стен не доберемся. Но хоть так.
Паршуны посмотрели друг на друга, держа шесты, которые должны были изображать копья.
— Я согласна, — сказала Хен.
Помедлив, остальные кивнули.
Я меньше всех гожусь для того, чтобы помочь тебе в этом предприятии. Подвластные мне силы находятся в таком противоборстве, что даже самые простые действия осложняются.
Рлайн сидел в одиночестве на Расколотых равнинах и слушал ритмы.
Порабощенные паршуны, лишенные истинных форм, не могли слышать ритмы. За годы, проведенные в качестве шпиона, он принял тупоформу, которая улавливала их лишь в слабой степени. Было так трудно существовать отдельно от них.
Это были не настоящие песни — скорее, ритмичные последовательности с намеками на тональность и гармонию. Он мог настроить один из нескольких десятков, чтобы тот соответствовал его настроению — или, наоборот, помог это настроение изменить.
Его народ всегда считал, что люди глухи к ритмам, но он не был в этом убежден. Возможно, ему лишь казалось, но время от времени люди как будто реагировали на определенные ритмы. Они вздрагивали в момент, когда те начинали звучать неистово, и лица их становились отрешенными. Они делались взволнованными и кричали в такт ритму раздражения или издавали радостные восклицания в унисон с ритмом веселья.
Мысль о том, что когда-нибудь они могут научиться слышать ритмы, утешала Рлайна. Возможно, тогда он не будет чувствовать себя таким одиноким.
