Даже если всему придет конец полностью

Как-то утром я вышел из дома в зернистом тумане, воздух был плотный и душный, люди вокруг ходили в масках, они успели привыкнуть к ним с пандемии. Я не пошел, как обычно, в сторону Норт-Бич и «Огней большого города», а отправился на юг к полосе пляжа, протянувшейся до Золотых Ворот. Люди стояли и как завороженные смотрели на противоположную сторону, на округ Марин, там горели леса, пожар шел в глубь материка, новый большой пожар начал распространяться вокруг Вакавилла, он шел на север в сторону Напы, Петалумы и Мендосино, на виноградники, древние леса, Йосемитскую долину, лыжный рай в Тахо, все пространство в сторону пустыни было охвачено огнем.

Мы стояли на самом краю полуострова, в самом богатом месте планеты, и видели, как мир выгорает дотла. Золотые Ворота величественно выделялись на фоне постоянного теперь отблеска цвета сепии, я видел, как люди снимают, делают селфи, групповые фото. Кто-то торговал сосисками. Кто-то продавал футболки, открытки и маски, на которых очертания города были изображены на фоне буро-желтой дымки.

Я долго так простоял, не чтобы полюбоваться дымом и подышать отравленным воздухом, хотелось посмотреть на людей, которые становились свидетелями конца собственной цивилизации, но не кричали, не устраивали революций, не били оконные стекла, не жгли автомобили, не врывались в пропагандистские штабы телекомпаний, не вершили суд над политиками, капиталистами, нажившимися на ископаемом топливе, и лоббистами, которые полувековыми стараниями, включавшими отрицание, ложь и подкуп, привели их к этой точке.

В то лето, когда мне стукнуло девятнадцать, я жил в Сан-Франциско и видел, как люди фотографировали гибель человечества.

Я подумал о том, что гора носит имя Монте-Дьябло. Гора дьявола. Подумал о собственной фамилии, Хелл, это солдатское имя[127], принятое в восемнадцатом веке, оно могло означать «свет» или «удача», но чаще всего люди, когда слышат его, конечно же, вспоминают и начинают придумывать шутки про его английское значение – «ад»; в детстве я представлял ад как такое место, где виновные получают наказание и наконец-то расплачиваются за все свои грехи. Но чем старше я становлюсь, тем яснее для меня, что ад – это утешительный миф о справедливости, потому что никакого наказания, никакого сведения счетов не последует, Судный день – это коллективный самообман человечества, ведь время не остановится, даже если всему придет конец.

– Охренеть, вот ведь бардак, да? – говорит папа со смехом. – Народ черт-те что вытворяет. Я по радио слышал про отель в горах в Лапландии, его захватили несколько саамов, затащили туда своих оленей и требуют встречи с правительством. Слышали про такое? Банда лопарей!

Остальные молча смотрят на него. Начинает смеркаться, я сижу на садовой скамейке вместе с остальными активистами. Папа, похоже, пропустил несколько стаканчиков дорогого виски Кальдере́на для восстановления сил, потому что сейчас он необычайно шумный и веселый, хлопает по плечу вязаную шапочку и чуть не разобнимался со Сверкером, когда тот его узнал; «Я вас видел в финале Кубка Дэвиса в Мюнхене в восемьдесят пятом, вы решили исход турнира», – сказал детский врач немного скованно, а папа его поправил: «Нет, это Стефан все решил, я продул в предыдущем матче против Беккера, – он улыбнулся своей широкой волчьей ухмылкой и продолжил: – Хотя я сделал это отчааасти нарочно, потому что Стефана разыгрывать было одно удовольствие, он всегда так нервничал, когда от него все зависело».

Теперь он стоит, прислонившись к стене дома, и щурится на вечернее солнце, он излучает почти что радость триумфатора, поскольку наконец добрался сюда, «хоть и немного неожиданно, хе-хе, пришлось влезть в один лодочный сарай, чтобы разобраться со всем, с ума сойти, сколько она жрет».

– А видели тот ролик, что недавно появился? Детсадовская воспитательница взяла под свое командование целый лагерь и держит пламенную речь, обращаясь к шведскому народу. Вообще дурдом. – Папа цокает и посмеивается: – Маленькая воспитательница. С огромной псиной.

– «Текла», – холодно произносит Сверкер.

Папа вопросительно смотрит на него:

– Текла?

– Мой катер. Наследство от бабушки. Больше века педантичной заботы.

Папа кивает с серьезным видом:

– Да, вот же блин. Такие катера – это просто чудо. Ужасно сочувствую вам в связи с той аварией. Но как уже было сказано, главное в этой истории, что никто не пострадал. Все остальное можно заменить. – Он разводит руками: – It’s just money[128].