Даже если всему придет конец полностью

– Авария? – переспрашивает красная вязаная шапочка.

– Ну да, назовем это так, все вещи в любом случае застрахованы, а ребятки попросили прощения, так что вам, господа, нужно только записать адреса и телефоны, мы созвонимся и найдем решение.

– За моими детьми гнались. – Голос красной шапочки переходит на крик: – Жена неслась во весь дух с ребенком на руках. Пока эти… ребятки орали, хохотали и палили наше имущество. – Он трясущимся пальцем указывает на меня: – А этот гад был хуже всех остальных.

– Как уже было сказано, – сдержанно отвечает папа, – Андре очень сожалеет, что все вышло так по-дурацки. – Он кивает собственным словам: – Вот же чертовщина, ну у нас всех и денек выдался.

Он опускается на корточки – именно в такой позе больше всего его образ ассоциируется с образом старого спортсмена, есть что-то атлетическое в том, как он удерживает равновесие с помощью бедер и ягодиц, как будто присел покакать. Он проводит рукой по засохшей траве и поднимает глаза вверх на остальных мужчин:

– Но мне кажется, нужно смотреть на все под правильным углом. Повсюду полный хаос, на улицах военные, в стране введено чрезвычайно положение. Ничего странного в том, что наши ребятки немного съехали с катушек. – Папа распрямляется во весь рост и тяжело вздыхает: – И значит, мы, взрослые, должны подать хороший пример. Показать, что правила есть правила. Мы как-никак в Швеции.

Сверкер и красная вязаная шапочка смотрят друг на друга, на двоих подростков, на темнокожего мальчишку. Устало кивают друг другу.

– Ладно, – ворчит Сверкер, – поезжайте, пока не стемнело, в городе все решим.

– Замечательно, – улыбается папа, – залезайте, у нас на катере всем места хватит.

Ребята молча встают и идут к нему, не глядя на остальных.

– И полицию мы, само собой, не будем в это впутывать, – добавляет папа ровным голосом, словно мимоходом.

Немая сцена.

Над нами подобно доисторическому хищнику возвышается маяк, он словно напоминает, где мы – в самой дали, на самом отшибе. Совсем одни.

– Мне казалось, вы говорили что-то о правилах, – произносит Сверкер, его голос чистый, уверенный, тягучий.

Папа пожимает плечами и, не отвечая, идет дальше, притворяется, что не слышал.

Красная шапочка опускает тяжелую жилистую руку мне на плечо:

– Этот парень должен понести наказание.

Папа оборачивается, кривится и закатывает глаза, как будто ему сказали что-то ужасно неприличное, вроде как если бы кто-то во время игры захотел пожаловаться на судейство, а все видели, что мяч попал в поле.

– Наказание? Какое же? Влепить ему десять ударов плетью? Отрубить мизинец? У нас тут теперь Саудовская Аравия, что ли? – Он трясет головой: – Парень извинился. Неужели это должно попасть в его личное дело? Несколько лодок, которые немного подорвались? Возьмите себя в руки.

Расправив спину, он идет дальше, к маленькой бухте. Рука отпускает мое плечо, я свободен.

– Только я этого не делал, – говорю я.

Впервые с момента папиного прибытия я открыл рот, и это производит именно тот эффект, на который я рассчитывал. Все замирают. Черный мальчишка смотрит на взрослых, потом на меня, как будто наблюдает за теннисным матчем, рот вытянулся в тонкую нить напряженного ожидания.

– Я не прошу никакого прощения за то, что повредил твою жалкую трахолодочку, – говорю я Сверкеру. Перевожу взгляд на красную шапочку: – Или за то, что преподал урок твоим избалованным соплякам. Все эти лодки, которыми вы так кичитесь, могли бы пойти в оплату за чистую воду, вакцины, солнечные батареи, продовольственные наборы для голодающих детей в Йемене. Вы заслуживаете любого дерьма, какое только может вам прилететь. Все вы, кто поворачивается спиной к страданию.

Сверкер таращится на меня. Я улыбаюсь:

– Представь себе всю историю своей лодки. Что за восторг был смотреть, как она горит. Жалко, ты не видел. Прости. Надо было заснять для тебя на видос.

Что-то происходит внутри черепа под его лысиной, под всеми слоями, заключающими в себя образование и карьеру, семью и друзей, это воспоминания о долгих зимних днях, проведенных с наждачкой, когда он скоблил и полировал, вызывая в памяти летние дни, брызги, поднятые плещущимися детьми, чистое голубое небо и запах олифы, это история лодки, которая была чем-то большим, история с концом, и он знает, что ему придется жить с этим остаток своих дней, и я уже вижу, как сжимаются его кулаки, как он поднимает и опускает их, как темнеют его глаза, и я готов – вот, наконец-то.

Детский врач сдерживает дыхание, мотает головой.

Шепчет:

– Уезжай домой. Надеюсь никогда больше тебя не встретить.

Красная шапочка кричит что-то, подростки тоже кричат, я ничего не слышу, знаю только, что опять облажался, мой план спровоцировать их ярость и агрессию, чтобы папе пришлось встать на мою защиту, был, конечно, слишком наивен, смешон и жалок, как и вся моя жизнь – бесконечная череда позорных неудачных попыток стать кем-то другим, прекратить быть лузером, каким я на самом деле являюсь; я разворачиваюсь к ним спиной и плетусь вслед за папой и остальными.