Мальчонка глядит на меня из-под черного грязного чуба, в ладошках у него крошки печенья, крупинки жемчужного сахара застряли в пушке над верхней губой, я никак на него не реагирую, и он пробует крошки, облизывает ладошку и робко улыбается. Его сестренка играет с кофейными зернами, зачерпывает их горстями, подкидывает в воздух, со смехом смотрит, как они сыплются на пол. Я снова смотрю на маму, на то, как она держит на руках спящего младенца, тележку со своим скарбом она тоже сюда затащила и поставила в угол под кассовым аппаратом, кто-то, похоже, всерьез над ним потрудился, хотя здесь вообще не принимают наличные.
– Here, – говорит нищенка и протягивает поднос с булочками, покрытыми ломтиками сыра и ветчины. – Here. You eat[85].
– No, – отвечаю я. – You go[86].
Она говорит что-то на своем языке.
Я машу в сторону улицы и повторяю:
– You go.
Женщина вызывающе смотрит на меня и распрямляет спину. Она отставляет булочки и крепко прижимает к себе ребенка.
– Police? – уточняет она с насмешкой. – No. No police[87].
– Police come soon[88].
Она улыбается сладкой улыбкой:
– Stupid girl. No police come[89].
Я поворачиваюсь и направляюсь к дверям, но запинаюсь обо что-то. На полу среди мусора валяется табличка. Веселые, ламповые, округлые буковки.
Я наклоняюсь и подбираю табличку – стекло лопнуло, рамка совсем дешевенькая, – бездумно, со всей силы швыряю ее об пол углом вниз, она ударяется, стекла окончательно вылетают, я снова беру рамку, выдергиваю белые листочки, они закреплены маленькими гвоздиками, и я еще раз бью табличкой об пол, и вот у меня в руках только длинная тонкая белая деревяшка, я иду с ней к нищенке и бью по дверце шкафа в миллиметре над ее головой, женщина инстинктивно поднимает руку, чтобы защититься, я бью по полу рядом с ней, ударяю снова, сильнее, бью по стенам, по всем полкам, по всему, что еще уцелело и может разбиться с оглушительным звоном и грохотом, она отступает, держа младенца на руках, я перешагиваю через нее, разбиваю поднос с бутербродами, который она протягивала мне, нищенка с детьми молчат, не издают ни звука, сжались, я слышу вопли, громкие вопли, но это я сама кричу
Я смотрю вниз на магазинную тележку, в ней лежит несколько полиэтиленовых пакетов и пара пустых жестянок. Нищенка с семьей исчезли. Деревянная палка сломалась, я стою, размахивая обломком.
В одном из пакетов просвечивает что-то розово-оранжевого цвета, я нагибаюсь, протягиваю руку и выуживаю предмет, развязав узел на пакете. Таблетка. Не цитодон, не оксик, не трамадол, что-то незнакомое.
Сердце колотится. В животе все сжалось.
Ощущение чего-то прекрасного, что вот-вот случится.
Отыскиваю под завалом маленькую баночку дорогого имбирно-гуавового сока и запиваю им таблетку.
Так.
Да.
Падаю на пол, в тень, в запах кофейных зерен и пролитого молока.
Так.
Какое сладостное оцепенение.
Так. Да. Сейчас.
Наконец-то.
Так.
Прохладная рука на моих волосах.
На женщине с конференции утренний халат, светлые волосы влажные после душа, мы плывем над разрушенным городом, пролетаем квартал за кварталом раскуроченных кафе и ресторанов, разоренных бутиков, огибаем остовы автомобилей и застрявшую на дороге аварийно-спасательную технику, а она все болтает без умолку про того красавчика, который ведет вечерние занятия, халат превращается в наряд принцессы, она вся сверкает и переливается, как героиня из мультиков Диснея, и губы у нее такие ярко-красные.
