Охранника за моей спиной уже вытащили из машины, они кричат на него, кто-то бьет по машине металлической трубой, голос охранника звучит зло и хладнокровно, я слышу, как какой-то парень заходится фальцетом, отвечая ему, они на пределе, понимаю я, им самим страшно от того, что они учинили, а в мире сложно представить что-то опаснее напуганных людей, мне нужно выбираться отсюда, чувствую, как опять подступает тошнота, меня сейчас снова вырвет, вперед пробирается какой-то мужик без маски и тычет в меня пальцем:
– Ты же Мелисса, да?
Коротышка. Полноватый. С дредами.
Он ухмыляется:
– Это ты сняла то видео со мной и выложила в Сеть. Уже больше пяти миллионов просмотров.
Я передергиваю плечами:
– Не пойму, о чем ты вообще.
– У моей мамы рак, – говорит он. – Это, возможно, ее последнее лето. Они с моей сестренкой собирались в горы. А теперь сидят в лагере для беженцев. Здесь, в Швеции. – Он подходит на шаг ближе и оказывается всего в десяти сантиметрах от меня. – Как ты там меня назвала? – шипит он. – Пророком Судного дня?
В пухлой руке он держит длинную черную извивающуюся змею, у меня пролетает мысль: Дидрик, угорь. Но нет. Это велосипедная цепь.
– Не думаешь, что задолжала мне хотя бы извинения?
Я встречаюсь с ним взглядом, он и правда низкорослый – я смотрю на него сверху вниз. Мягким, холодным, вкрадчивым голосом говорю:
– С каких это пор я кому-то хоть крупицу задолжала?
Мужик с дредами взмахивает цепью, она повисает в воздухе между нами.
– Привыкайте, вашу мать.
Резкие хлопки пронзают ночь, я слышу чей-то крик. Охранник стоит, широко расставив ноги, рядом с машиной, одна рука устремлена вверх, в темное небо.
–
И снова хлопки, я вижу, что его рука оканчивается черным четырехугольником, ему каким-то образом удалось вытащить пистолет, у зачинщиков беспорядков потерянный вид, большинство из них уже разбежались, как крысы, я вижу, что тип с дредами оглядывается по сторонам, а потом тоже пускается наутек в темноту, затем раздаются их крики:
– Ты тоже проваливай, – говорит он мне. – Сама до дома доберешься.
Он учащенно дышит, прислонился к машине, странно скрючившись, как будто ему больно.
– Получилось немного… – начинаю я, но он только машет рукой:
– Проваливай.
В ночи слышатся сирены, хлопающий шелест лопастей вертолетов, слишком громкие голоса, усиленные громкоговорителем.
– И попробуй найти что-то, что будешь ценить в жизни. Что-то кроме себя самой.
Маленькая букашка, желто-коричневый жучок, и хоть я тысячи раз гуглила, как они выглядят, в реальной жизни вижу его впервые, я испытываю шок с примесью отвращения и чуть не вскрикиваю. Он быстро ползет по белой простыне, прямо и бесстрашно, как ребенок, который на пляже бежит прямиком к морю. Бекка крепко спит, прижав к щеке своего Снуфсика, на ней розовая пижамка, которую я купила ей вчера или позавчера – дни сливаются в один; мерзкое ползучее насекомое уверенно и неторопливо продвигается к крохотной ножке, я вспоминаю про укусы, которые Дидрик показывал мне на ее попке, наверное, эта дрянь туда и направляется, хочет напиться ее крови? А может, они каждый раз ищут новое место, может, на этот раз он ползет к сгибу под коленкой, паховой складочке или анусу? Или же этой ночью он решил оставить Бекку в покое и направляется к Дидрику, который лежит голышом на спине и храпит, член почти эрегирован, по мне, криповато лежать в таком виде рядом с младенцем.
Насекомое взбирается по ее ножке, малышка дергается во сне, но продолжает лежать в том же положении, и клоп переползает через пальцы ног и по тыльной стороне стопы пробирается дальше к нежной белой голени, я вижу зазор там, где находится пижамная резинка, как раз у щиколотки, вижу, как букашка забирается под ткань и исчезает, в животе все переворачивается, я смотрю на умиротворенное личико спящего ребенка и стараюсь думать, что от этого, по крайней мере, никто не умирал, в прошлом они водились в каждом доме, были частью будничной жизни, люди так жили, при этом продолжали писать книги, рисовать картины, устраивать революции. Потом научились выводить их синильной кислотой и ДДТ, но со временем эти вещества запретили, у насекомых развилась к ним резистентность, а в 1990-е годы вновь начали распространяться, сначала их привозили из поездок, а потом жара помогла. Клопы умирают при температуре минус восемнадцать градусов, так что раньше достаточно было зимой просто открыть окна пошире, но в наши дни так холодно никогда не бывает.
Тем не менее это кажется в какой-то мере утешительным. Близится конец света, а клопы остаются. Вокруг полный хаос, а эта букашка в пижаме Бекки оказывается живым воплощением нормы.
– Привет.
