– Все в порядке, – пробормотала я, вставая, отряхнула с себя налипшие камушки, потрогала языком во рту, все зубы на месте, не шатаются, только боль невообразимая, словно я попыталась раскусить обручальное кольцо. – Так мне и надо, это уж точно.
Мы стояли там, на мосту, под дождем, я и она, молчали какое-то время, я облокотилась о перила и прижала руку к губам, чувствуя, как боль понемногу отпускает.
– Поеду, пожалуй, домой, – проговорила она наконец. – Я хотела… не знаю. Он не в курсе, что я поехала сюда, но мне стало жаль тебя, жаль, что ты стоишь тут и ждешь.
– Он что же, не собирался со мной сам связаться? – спросила я. Мои губы распухли и теперь напоминали сосиски.
– Ну… может, чуть погодя.
– Но ему хотя бы… грустно?
– Конечно, немного. Но ему, по крайней мере, повезло, что авиакомпания вернет деньги за билеты. Они сейчас вообще все разбронируют, все отели закрываются, все закрывается.
Она вздохнула и покачала головой с таким бабски-материнским выражением лица, на котором читаются все эти охохонюшки с единодушным пониманием мужицкой дури.
– Да плюнь ты на него, – продолжила она. – Ты молодая и красивая. Можешь получить от жизни все что захочешь. Кроме моего мужа. И моих детей. Постарайся все-таки наслаждаться жизнью. – Она положила руку мне на плечо: – Выбери радость.
Я больше не вижу публику, различаю только серую массу, экраны мобильных телефонов в вытянутых руках похожи на поблескивающие мыльные пузыри. Я продолжаю говорить, слышу эхо собственных слов, звучащее через усилители, но слова кончаются, я хочу сказать еще что-то, должно быть что-то еще, про моральность принятия ответственности за собственную жизнь, про обязанность быть счастливым, несмотря ни на что, про маму и рождественский стол, но там среди публики, словно в столпе света среди серой людской массы, стоит он, наконец-то он все-таки пришел, вся забитость и жажда в его взгляде собираются в одной точке у меня под пупком и тяжело проливаются вниз, и он горд, он гордится мной, его губы двигаются, безмолвно проговаривая мое имя, но этого недостаточно, и тут я вижу ее, мою подругу с конференции, она все еще стоит рядом со мной и улыбается ослепительной свежевымытой улыбкой, я вспоминаю, как когда-то мечтала стать такой женщиной, самостоятельной, независимой, способной свободно сидеть и читать, размышлять, пить кофе маленькими глоточками и не торопиться никуда ради кого-то другого, но я понимаю, что этого тоже недостаточно, мне этого теперь мало; она выставляет между зубами кончик языка в своей милой девичьей манере, я выпускаю ее руку из своей, позволяя ей затихнуть вдали подобно звону серебряного колокольчика, и боль навсегда отступает.
Когда я возвращаюсь домой, он плачет, лежа в мерзкой кровати с клопами, он плачет с трубкой в руке, я аккуратно сажусь на краешек, глажу его по голове (подальше от раны) и говорю всякие банальности, мол, все образуется, нам было хорошо вместе.
– Мне надо вернуться туда, – всхлипывает он. – Он опять пропал. У меня сил нет, но я должен.
Сначала я не понимаю, куда ему надо вернуться и кто пропал, слова льются из него потоком длинных прерывистых всхлипываний. Звонила Карола, Зака нет в Хедемуре, это был просто фейк.
– Понять не могу, насколько надо быть больным на голову, чтобы сделать такое, – причитает он. – Что же с нами творится-то?
– Где Бекка? – сдержанно интересуюсь я, и он указывает дрожащим пальцем в сторону террасы.
Звонит телефон, он отвечает, наверное, звонят из какого-то ведомства, поскольку он откашливается и начинает говорить резким требовательным тоном, я оставляю его одного.
Наливаю себе бокал вина и выхожу полить цветы на террасе, парнишка был прав, вид у них уже немного чахлый. Бекка спит на диване. Крыши домов и церквей загораются под лучами заходящего солнца. Вдали слышен вой сирен, звон бьющегося стекла, хриплые крики, но здесь, наверху, у меня на террасе, закат хорош как никогда. Я-то по глупости думала, что волшебное лето закончилось, а оно все длится и длится.
Вознаграждаю себя глотком розе.
Рассеянно смотрю в телефон – запись набрала больше двухсот тысяч просмотров всего за два часа, а теперь к тому же кто-то сделал субтитры на английском. Телефон трещит и пищит, разрываясь от сообщений и эсэмэсок, даже за то время, что я держу его перед собой, мне звонят с четырех разных номеров, я сбрасываю все звонки, сил нет.
Слабое хныканье. Я встаю и иду с бокалом в руке к дивану, тихонько баюкаю.
Звонок в дверь врезается в меня, как шмат чесночного масла в прожаренный антрекот,
– О чем вы хотели заявить? – спрашивает он, изучая взглядом квартиру.
– Вы же занимаетесь терроризмом?
Он молча кивает.
– А что считается терроризмом?
Владелец бакенбардов разводит руками, устало улыбаясь.
– В наше время?
