Это неправильно, и она знает. Но прошло уже немало времени — и кто имеет право отбирать у них любовь? Так же, как никто не имеет права стирать память о Грейс Гарри. Это слова Малфоя. Он повысил голос на Гермиону в тот день — она была уверена, что Гарри это необходимо, ведь он проводит с Грейс день и ночь, не оставляя попыток привести в чувство раненный разум. Но у Гермионы в свое время это не получилось, и она была твердо убеждена — это бесполезно, и, если их не разлучить, Гарри последует за ней. Но Малфой громко хлопнул по столу рукой и зашипел ей в лицо — кто она такая, чтобы решать, у кого какое счастье? И на следующий день она заметила, как Гарри читает по глазам Грейс ответы, смеясь и заводя прядь ее волос за ухо. Это не было сумасшествием, но очень на него походило со стороны. Поэтому они редко покидали белый домик. И у них было очень много странных вещей, почти таких же, как когда-то давно мастерил ее дед — для отвода глаз. Они мастерили их вдвоем, Гарри постоянно улыбался, смотря ей в глаза, а затем чуть приобнимал за талию и шептал на ухо ответ. Сердце Гермионы всегда болезненно сжималось — не такого счастья она хотела для него, но Малфой оказался прав — Гарри было с ней хорошо. Возможно, он бы не нашел для себя покоя с кем-то другим. И Гермиона судорожно выдыхает, поворачивая дверную ручку и заходя в белый домик.
— Заходи, — зовет она за собой Джинни, встречаясь сразу с одним отрешенным и двумя вопросительными взглядами — Грейс, Гарри и Малфоя, прижимающего к себе притихшую Мелиссу. Их дочь родилась в мире. Осознание этого может вытащить из любой хандры, и Гермиона улыбается, несмотря на хмурый вид Драко.
— Зачем ты… — начинает он, но она тут же его перебивает:
— Никто не вправе отбирать чье-то счастье, верно?
И она уводит Джинни с собой, встречаясь с понимающим взглядом Гарри, который, в свою очередь, одобрительно кивает, вновь разворачиваясь в поисках того единственного взгляда — лишь одного, имеющего смысл. Она — как вечная тайна в его руках. Хрупкая, словно хоркрукс и единственная в своем роде, а он вновь чувствует себя Избранным, ведь только он в силах ее понять. Он знает наизусть особенный цвет ее синих глаз — чуть светлеющих к краям радужки, словно с поволокой. И он готов тонуть в них каждый день, как бы глупо это ни звучало, тонуть и радоваться необычной ментальной связи — ему не нужно больше объясняться — она и так все знает. А он изучает ее, стараясь удержать на краю этого мира — там, где их сознания могут соприкасаться — и не давая улететь за пределы досягаемости, касаясь ее плеч и целуя в чуть приоткрытые губы. Каждый раз мысленно признаваясь в любви, он знает — она слышит, ведь так глупо краснеет и прячет глаза.
Иногда она берет его за руку и они словно улетают. Туда, где хранятся воспоминания бывших Посвященных, далеко в горах. Гарри отдается этому потоку, позволяя занимать свое сознание и видя, как творилась самая чудесная магия, и самая разрушительная. На подобную связь потребовалось много месяцев, но потом Гарри понял — нужно лишь доверие. Полная и невозвратная отдача — такая же, какой пожертвовала в свое время Грейс. И теперь он будет охранять ее, так, как не делал этого раньше — навсегда потеряв покой и испытывая колющую вину, но вместе с тем и невозможное счастье. И Драко наблюдает, как они друг другу улыбаются чему-то, понятному только им двоим. Словно Грейс забрала его далеко в неведомый остальным мир.
— Надеюсь, там не нужно никого спасать… — вздыхает Драко и отводит от них взгляд, прислушиваясь к мирному дыханию Мелиссы на его руках. — Твоя мама ненормальная, ты это знаешь? — с улыбкой произносит он, представляя, как рыжеволосая Джинни кидается в объятия своего короля Подземелий. И что-то ему подсказывает — добром это не окончится.
