Умелый встречает их с улыбкой, провожая в Лечебницу и передавая на попечение Гекхала. Им предстоит переждать здесь, пока свиньи вновь не прибегнут к изменению памяти волшебного населения, а также магглов. Мистер Макдей решает остаться на посту Министра Магии, сделав своим первым помощником Артура Уизли. Наблюдая за жизнью волшебников в тяжелых условиях — в укрытии на стадионе, постоянно вынужденных соблюдать тишину и практически не пользоваться магией, — он был весьма впечатлен одной из волшебниц — дочерью Артура, Джинни. Она влюбилась в чужака. Она смотрела на него, как на героя из сказок, даря свои искренние улыбки и неистово защищая перед всеми. Потому, что все остальные были против. Ее борьба длилась достаточно долго, пока она вовсе не соорудила с его помощью отдельный шалаш и не стала там жить вместе с ним, пуская на ночь светлячков и танцуя с ним при их зеленом свете. И ей не было дела до войны и до всех вокруг — ведь она была счастлива. Имеет ли Макдей право отнимать у нее это? И он частично оставляет ей память, снимает с ее головы венок из ромашек и кладет в руки перед тем, как вспышка света из его волшебной палочки озаряет ее лицо, а свет в глазах тут же тускнеет и улыбка сходит с лица.
Она дома. В их с Мирчем комнате. Сейчас раннее утро, дети спят в кроватках рядом. А в ее руках венок, заставляющий сердце болезненно сжаться. Ночью не спится, словно кто-то ее зовет, и она достает этот уже почти полностью осыпавшийся венок, от которого еле ощутимо исходят волны чужой энергетики. Такой до боли знакомой и в тоже время недоступной. Словно из другого мира. На какое-то время у нее получается забывать, а когда на душе становится плохо — бессонные ночи возвращаются, принося с собой запах ромашек, и она вновь сидит на кровати с венком в руках. Хочется плакать — каждый раз. Но это же Джинни — она никогда ни при ком не плачет. Только когда хрупкие засохшие стебельки колют замерзшие ладони. И некому их согреть — как и ее сердце. В такие моменты ей кажется, она живет вовсе не своей жизнью. И так кажется уже долго — примерно с полтора года или дольше. После жуткого урагана, внезапно пришедшего из-за океана и обрушившегося с неистовой силой на Великобританию, словно желая стереть с лица земли.
Все смутно помнят подробности, но после ничего не осталось прежним. Рон и Джордж до сих пор числятся пропавшими. И как бы Джинни ни старалась вспомнить, что именно происходило, на ум приходит лишь ощущение чужих мозолистых рук на коже. Обнимающих и защищающих. Рук — в которых можно быть слабой, которые никогда не отпустят, заставляя вспомнить, что означает быть хрупкой.
Раздается еле слышный хруст, и Джинни вздрагивает — еще один стебелек сломан. Будто треснувший нерв. И она откладывает венок на колени. Он уже мало похож на венок — скорее, куча мусора, которую каждый день Молли выгребает из сада. Но он дорог Джинни до слез, и она снова плачет — все равно никто не услышит, ведь она делает это тихо, бесшумно вздрагивая, не замечая, как светлеют за окном розовые лучи восходящего солнца. Здесь никто не привык видеть ее слезы, это лишь вызывает тягучую неуместную неловкость.
Дверь тихонько отворяется, заставив подпрыгнуть на месте, и в комнату заглядывает Гермиона. Надо же, уже совсем светло! Джинни мысленно ругает себя за потерю ощущения времени и за то, что позволила Гермионе увидеть себя такой. Но та садится рядом и осторожно обнимает:
— Сегодня день рождения Мелиссы, — мягко звучит ее голос.
Уголки губ Джинни слабо дергаются в попытке улыбнуться в ответ:
— Она у тебя замечательная, — безжизненно шевелит губами Джинни. Гермиона тянется к ее рукам и осторожно вынимает венок, сталкиваясь с острым, почти враждебным взглядом.
— Я знаю, где он, — шепчет Гермиона, вспоминая величественный вид Берта на троне Первого Подземелья и замечая, как от удивления расширяются глаза Джинни. — Пойдем со мной, — и Гермиона уводит ошеломленную Джинни из дома, направляясь в белый домик.
