И в данном случае никаких сбоев не предвиделось. Каждый документ идеально составлен, доказательства безупречны и соответствуют всем четырем критериям: относимости, допустимости, достоверности и достаточности. И чистосердечное признание обвиняемого имеется. Многостраничный акт судебно-психиатрической экспертизы, в заключении – диагноз, позволяющий суду с полным основанием признать подсудимого невменяемым. Никаких «узких» мест, требующих особого внимания и осторожности во время слушания. Под «узкими» местами я в данном случае имею в виду заметные недоработки следствия, нарушения процессуального закона при проведении следственных действий, явные несостыковки в показаниях и прочие огрехи.
Даже мои сомнения по поводу квалификации содеянного, а значит, и по поводу определения подсудности растворились полностью. Действительно, мотив, которым руководствовался Виктор Лаврушенков, можно назвать только хулиганским. Не корысть, не кровная месть, не внезапно возникшее сильное душевное волнение, вызванное противоправными действиями потерпевшего, нет цели сокрытия другого преступления. Под хулиганским мотивом как раз и подразумевается все то, что не перечислено в законе отдельной строкой. Непонятное, неформулируемое, глупое и бессмысленное. Обычная месть (то есть не кровная) или, например, ревность, пьяная драка – это статья 103, подсудность райнарсуда, а хулиганство – будьте любезны перейти в более тяжкий состав и предстать перед областным судом.
Обвинительное заключение было составлено и подписано следователем Садковым, которому передали дело после того, как Полынцева прямо из служебного кабинета увезли на «Скорой» с инфарктом. К этому документу у меня тоже не было особых претензий, да и что там могло быть не так, если Садков опирался на безупречные материалы Полынцева?
В целом два толстых тома уголовного дела не вызвали у меня ни малейших сомнений. О том, насколько добросовестно проведена экспертиза в институте имени Сербского, я вообще старался не думать: это не моя епархия, я юрист, а не психиатр, моя обязанность – исследовать и оценить представленные доказательства, к числу которых относятся и экспертные заключения. Не доверять квалификации сертифицированных экспертов у меня оснований не было. Моя профессиональная совесть почти не страдала. Почти – потому что после ознакомления с материалами дела я был совершенно уверен в виновности преданного суду гражданина Лаврушенкова, но не уверен был в том, что он действительно должен быть признан невменяемым. Однако резоны, высказанные первым секретарем обкома, были мне понятны, и я с ними соглашался. Здоров Лаврушенков на самом деле или болен, но в исправительно-трудовом учреждении усиленного режима ему точно не место.
Я собрался было уже поставить в график заседание по этому делу, но вспомнил указания Логунова насчет народных заседателей. Пришлось связываться с обкомом и ждать, пока дадут отмашку. Ждать пришлось недолго, и я догадался, что кандидатуры заседателей уже были подобраны и проверены заранее, все предварительные беседы с ними провели и инструкции раздали, строго наказав держать рот на замке и ни в коем случае не разглашать то, что они услышат в судебном заседании. Наверное, пообещали что-нибудь очень существенное за молчание. А может, и пригрозили, если было чем.
Заседатели явились ко мне в кабинет за час до начала слушания, и я сразу увидел, что проблем с ними не будет. Кряжистый мужчина лет сорока пяти, член партии с двадцатилетним стажем, фронтовик, отец четверых детей, старший мастер на крупнейшем в области заводе. Я подумал, что, пожалуй, он совершенно точно не станет сочувствовать ни потерпевшему Астахову, ни его убийце Лаврушенкову, не будет задавать вопросов и все, что написано в уголовном деле и озвучивается в судебном заседании, воспримет как истину в последней инстанции. Вторым заседателем оказалась милейшая старушонка, завкафедрой истории КПСС из какого-то вуза, про таких говорят: «Она еще Ленина знала». Пропитанная до мозга костей партийной идеологией, она была еще и глуховата, но тщательно скрывала этот дефект. Половину сказанного на суде, если не больше, она и вовсе не услышит. А то, что услышит, истолкует в правильном ключе.
Я кое-как накорябал постановление о слушании дела в закрытом судебном заседании, обтекаемо ссылаясь на норму закона, но не особенно старался. Коль подключился обком, значит, никто не станет придираться. Главное, чтобы постановление было в деле. На том, как вели себя представитель государственного обвинения и защитник, явно ощущалась тяжелая рука обкомовских указаний и инструкций.
